26 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
использовал выражение «не имеет смысла» одним и тем же образом в случае с
«тавтологиями» и в случае с «противоречиями», поскольку, очевидно, он не стал бы утверждать, что p.(q.~ q) = p. Однако это не даёт дополнительных разъяснений относительно того, как он использовал «не имеет смысла» в случае с тавтологиями.
Ведь если он использует данное выражение любым обычным способом, то, на мой взгляд, он ошибается, утверждая, что «Идёт дождь, и у меня или есть седина, или нет»
= «Идёт дождь». Поскольку, в соответствии с любым обычным словоупотреблением,
мы должны будем сказать, что «смысл» выражения «У меня или есть седина, или нет» отличается, например, от смысла выражения «Мой рост равен шести футам или нет». И
не должны утверждать, как, по-видимому, это делает он, что оба предложения ничего не говорят и поэтому говорят одно и то же.
В связи с употреблением им фразы «не имеет смысла», как мне кажется, следует обратить внимание ещё на одно положение, которое Витгенштейн не раз высказывал или имел в виду, поскольку оно отчасти может объяснить, почему он считал
«противоречия» и «тавтологии» не имеющими смысла. В (I) он говорит, что
«лингвистическим выражением» высказывания «Эту линию можно разделить пополам» является «„Эта линия разделена пополам“ имеет смысл». Однако одновременно настаивает на том, что «лингвистическим выражением» высказывания «Эта линия делима до бесконечности» является не «„Эта линия поделена до бесконечности“ имеет смысл» (он считал выражение «Эта линия поделена до бесконечности» бессмысленным) — таким «лингвистическим выражением» является «бесконечная возможность в языке». Следовательно, он полагал, что во многих случаях
«лингвистическим выражением» высказывания «Возможно, чтобы p было истинным» или «было бы истинным» является: «Предложение „p“ имеет смысл». И я не сомневаюсь, что здесь под «возможно» Витгенштейн имеет в виду то, что обычно называют (а позже, по другому поводу, он сам назвал) «логически возможным».
Однако слова о том, что предложение «p» является «лингвистическим выражением»
пропозиции «q», естественным образом означали бы, что предложение «p» и
предложение «q» имеют одно и то же значение. Хотя, по той или иной причине, «p»
можно назвать «лингвистическим выражением», а предложение «q» нельзя. Один из более поздних фрагментов в (III) также указывает на то, что Витгенштейн действительно полагал, что если выражение «p» является «лингвистическим выражением» пропозиции «q», то выражение «p» и выражение «q» имеют одно и то же значение. В данном фрагменте, объяснив, что под «возможностью» здесь понимается
Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
27 |
___________________________________________________________________________
«логическая возможность», он задает вопрос: «Не означает ли „Я не могу почувствовать его зубную боль“, того, что „Я чувствую его зубную боль“ не имеет смысла?», очевидно, предполагая, что правильным ответом будет: «Да, означает».
Представляется, что в ряде других мест он также даёт понять, что пропозиция «p не может иметь места» (там, где это значит «Логически невозможно, чтобы p имело место») означает то же самое, что «Предложение „p“ не имеет смысла». Я думаю, что содержащееся в Трактате утверждение о том, что «противоречия» «не имеют смысла»
(sinnlos), можно было бы вывести из этого высказывания. Но почему тогда он считал,
что «тавтологии» также «не имеют смысла»? Я думаю, что этот его взгляд, отчасти, мог бы быть выводом из конъюнкции одного его высказывания и одного его принципа.
Высказывания: «Логически невозможно, что p», означает то же самое, что
«Предложение „p“ не имеет смысла». И принципа, о котором я уже упоминал (стр. 11)
и который, по словам Витгенштейна, «даёт нам некоторую твёрдую почву». Согласно этому принципу, «если пропозиция имеет значение, её отрицание также имеет значение» (как я показал, по-видимому, здесь он использует выражение «пропозиция» в том же самом смысле, что и «предложение»). Если логически невозможно, чтобы отрицание тавтологии было истинным, и если верно, что «Логически невозможно, что p» означает то же самое, что «Предложение „p“ не имеет смысла», тогда из конъюнкции его принципа и данного высказывания следует, что «тавтология» (или же нам следует говорить «любое предложение, выражающее тавтологию»?) также не имеет смысла. Но я не могу объяснить, почему он считал (если он так считал), что
«Логически невозможно, что p» означает то же самое, что и «Предложение „p“ не имеет смысла». И мне представляется, что если (как он, явно, думал) первая из этих двух пропозиций влечёт за собой вторую, то предложение «Логически невозможно, что p» также не должно иметь смысла. В самом деле, может ли это предложение иметь какой-либо смысл, если предложение «p» его не имеет? Но если «Логически невозможно, что p» не имеет смысла, тогда, насколько я могу судить, совершенно невозможно, чтобы оно могло означать то же, что и «Предложение „p“ не имеет смысла», поскольку это второе выражение явно имеет смысл, если только «иметь смысл» понимается каким-либо обычным образом.
(β'') По поводу выражений «правила грамматики» или «грамматические правила» Витгенштейн замечает где-то в начале (I), где впервые вводит первое выражение, что, когда он говорит «грамматика не должна позволить мне сказать
„зелёно-красный“», он «делает частью грамматики вещи, которые обыкновенно к ней
28 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
не относят». И сразу после этого он заявляет, что расположение цветов в цветовом октаэдре «является в действительности частью грамматики, а не психологии». Что
«Существует такой цвет, как зелёно-синий» — это «грамматика». И что Евклидова геометрия это тоже «часть грамматики». Во время перерыва между лекциями (II) и (III)
я написал для него небольшое сочинение, в котором сообщил, что не понял, как он использует выражение «правило грамматики», и привёл доводы, позволяющие считать,
что он не использует его в обычном смысле. Хотя Витгенштейн и выразил одобрение по поводу моего сочинения, тогда он утверждал, что использует данное выражение в обычном смысле. Однако позже в (III) он сказал, что «любое объяснение использования языка» является «грамматикой», но если бы я объяснил значение слова «течёт», указав на реку, «для нас было бы неестественным называть это правилом грамматики». Это наводит на мысль, что к этому времени Витгенштейн сомневался, использует ли он выражение «правило грамматики» в его обычном смысле. О том же самом, по-
видимому, свидетельствуют слова, сказанные им ранее в (III): как он заявил, мы употребили бы его «жаргон», если бы сказали, что осмысленность предложения зависит от того, «построено ли оно в соответствии с правилами грамматики или нет».
Я по-прежнему считаю, что он не использовал выражение «правила грамматики» в каком-либо обычном смысле, и я по-прежнему не могу уяснить, как он его использовал. Однако помимо его основного исходного утверждения (каким бы оно не было) по вопросу о связи между «правилами грамматики» (в его смысле) и
необходимыми пропозициями имеется два других положения, на которых, как кажется,
он настаивал более всего в связи с «правилами грамматики». А именно: (γ') все эти правила «произвольны», и (γ'') они «говорят лишь о символике». О его трактовке этих двух положений непременно надо что-то сказать.
Что касается (γ'), то Витгенштейн часто и без оговорок утверждает, что все
«правила грамматики» произвольны. Но в (II) он прямо указывает на два смысла
«произвольности», в которых, как он считает, некоторые грамматические правила не
«произвольны», а в одном месте в (III) говорит, что смысл, в котором все они произвольны, является «специфическим». Эти два смысла, в которых, согласно сказанному им в (II), некоторые грамматические правила не являются произвольными,
суть следующие. (1) Смысл, в котором, по его словам, правила, касающиеся использования отдельных слов, всегда «в некоторой степени» не произвольны. Данное высказывание о правилах он считал следствием другого своего высказывания, о
котором я упоминал ранее (стр. 7) — высказывания о том, что все отдельные слова
Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
29 |
___________________________________________________________________________
осмысленны, если только «мы связываем себя» посредством их использования. (2)
Смысл, в котором сказать о правиле, что оно является установившимся правилом в используемом нами языке, означает сказать, что оно не является произвольным. Здесь Витгенштейн приводит следующий пример: если бы мы следовали правилу, согласно которому глагол «ненавидеть» является непереходным, данное правило было бы произвольным, но «если мы употребляем его [глагол «ненавидеть» — Прим. перев.] в
том смысле, в котором мы на самом деле его употребляем», правило, которому мы следуем, не будет произвольным. Но каков тогда тот смысл «произвольности», в
котором, как он считает, все грамматические правила являются произвольными? В (II)
он обращается к данному вопросу снова и снова, пытаясь объяснить, что это за смысл,
и привести доводы в пользу рассмотрения всех грамматических правил как произвольных в этом смысле. Вначале Витгенштейн попробовал изложить свою позицию, указав на невозможность «оправдать» какое-либо грамматическое правило (к
этому способу выражения своего взгляда он прибегает и позже). Однако свою позицию он выразил также, указав на невозможность «приведения оснований» в пользу грамматических правил. Вскоре он пояснил, что имеет в виду: мы не можем приводить основания в пользу следования какому-либо определённому правилу, а не какому-то другому. Пытаясь объяснить, почему мы не в состоянии приводить основания в пользу следования какому-либо определённому правилу, он придает особое значение одному доказательству, которое излагается им в разных местах по-разному, и которое, надо признаться, я недостаточно понимаю. Две посылки этого доказательства, как мне кажется, вполне ясны. Согласно первой посылке (1), любому основанию «пришлось бы быть описанием реальности»; делая данное утверждение, Витгенштейн использует именно эти слова. Согласно второй (2), «любое описание реальности должно допускать свою истинность и ложность» (здесь снова его собственные слова); по-моему, этим Витгенштейн предполагает, в частности, что любое ложное описание должно быть осмысленным. Но чтобы довести доказательство до конца, ему приходится утверждать нечто вроде: «и если бы оно было ложным, оно должно было бы быть высказанным в языке, не использующем данную грамматику». Именно это мне не вполне понятно.
Иллюстрируя свою мысль, Витгенштейн говорит следующее: то обстоятельство, что «я
использую „сладкое“» так, что «слаще» имеет значение, а «одинаковое» использую так,
что «более одинаковое» значения не имеет, невозможно объяснить ссылкой на
«качество в реальности». И приводит соответствующий довод: «Если бы это объяснялось „качеством“ в реальности, тогда было бы возможно утверждать, что
30 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
реальность не имеет этого качества, которое грамматика запрещает». А ранее он заявил: «Я не могу сказать, на что должна была быть похожа реальность, чтобы то, что не имеет смысла, имело бы смысл, поскольку для того, чтобы это сделать, я должен буду использовать эту новую грамматику». Хотя я и не могу представить ясного изложения его полного доказательства, из того, что я уже изложил, вытекает одно важное обстоятельство, на которое сам Витгенштейн никогда не указывал явным образом. А именно: из предыдущего изложения следует, что Витгенштейн использует фразы «описание реальности» и «качество в реальности» в узком смысле — в таком смысле, при котором ни одно высказывание, говорящее о том, что некое выражение фактически используется некоторым образом, не является «описанием реальности» и
не описывает «качество в реальности». Очевидно, что Витгенштейн так использует данные термины, что высказывания о фактическом употреблении выражения (хотя такие высказывания, без сомнения, являются опытными пропозициями) нельзя назвать
«описаниями реальности». Он ограничивает термин «описания реальности» выражениями, в которых термины не используются в качестве имен самих себя. Если бы не данное ограничение, не составляло бы никакого труда сказать, на что должна была быть похожа реальность, чтобы выражение «более одинаковый», являющееся бессмысленным, имело смысл: мы можем сказать, что выражение «более одинаковый» имело бы смысл, если бы оно использовалось для обозначения того, что теперь мы понимаем под «слаще». Очевидно, что (английская) грамматика не запрещает нам производить пропозицию о том, что фраза «более одинаковый» используется таким вот способом — даже если эта пропозиция ложна (а я не знаю, наверняка, не используются ли таким способом слова «более одинаковый», например, в каком-нибудь африканском языке). И, разумеется, неверно, что выражающее данную пропозицию предложение не имеет смысла (в английском языке).
Поэтому представляется, что, хотя в (II) Витгенштейн и заявил, что под
«произвольностью» всех «грамматических правил» он понимает невозможность
«приведения оснований» в пользу следования какому-либо определённому правилу, а
не другому, он имел в виду только то, что мы не можем привести подобных оснований,
которые при этом одновременно являются: (a) «описаниями реальности» и (b)
«описаниями реальности» определённого рода. А именно, такими описаниями реальности, которые не упоминают или ничего не говорят о каком-либо определённом слове или другом выражении (хотя, разумеется, в них должны использоваться слова или другие выражения). Как мне представляется, то, что он имел в виду именно это,