Да и русская религиозная философия, в целом, могла возникнуть только в ситуации, когда Церковь принципиально не идет в ногу со временем и, таким образом, игнорирует возникающие новые проблемы, ответ на которые попыталась дать секулярная мысль, то и дело впадающая, с точки зрения Церкви, в ересь, вследствие того, что ее задача как раз заключалась в том, чтобы осмыслить новое, исходя из него самого, а не из несоответствующего подобному осмыслению старого. Русская философия, таким образом, представляет собой попытку заполнить мировоззренческие лакуны, образовавшиеся в результате не столько неспособности, сколько нежелания их заполнять в рамках православной догматики. Ибо все важное уже сказано, и не доктрину надо подгонять под жизнь, а жизнь под доктрину.
При этом неважно, что доктрина отразила социальную специфику конкретного места в конкретное время. Правда, поскольку на роль Византийской империи длительное время претендовала Россия (а в сознании многих православных – продолжает претендовать), именно российские социально-политические реалии могут рассматриваться в качестве претендента на замещение совсем уж далеких и непонятных византийских. Отсюда – повышенный градус православного «патриотизма», которого нет ни в одной другой конфессии, а также – длительное (вплоть до 2005 года) отсутствие зафиксированной в тексте социальной концепции РПЦ.
Поскольку все необходимое для спасения души уже известно и открыто, а открытия эти зафиксированы в текстах Отцов Церкви, православие опирается на их «духовный опыт» и авторитет в большей степени, чем те конфессии, где Предание не завершено (католицизм) или же вообще не является источником, равным Писанию (протестантизм). Отсюда, поскольку «духовный опыт» адекватно не передаваем, в православии существует высокая степень доверия к авторитету его носителей, что, в свою очередь, может искажаться вплоть до суеверности (распространенная на Руси вера в старцев – кстати, именно «святого старца Иоанна» сделал В. Соловьев «неофициальным лидером православных» в своей «Краткой повести об Антихристе» – часто обретает весьма причудливые формы, близкие к харизматическим культам). Поскольку личный авторитет старца исторически противостоит церковному официозу (вспомним, например, полемику «заволжских» «нестяжателей» с иосифлянами), постольку в православном сознании может иметь место когнитивный диссонанс (как сейчас говорят, «разрыв шаблона»), выражающийся в крайностях поведения и оценок (от безоговорочного принятия до полного отрицания). Не случайно Бердяев, анализируя характер русского человека, писал, что последний «либо свинья, либо уж сразу святой, а быть простым законопослушным гражданином ему скучно». (Следует оговориться, что нет знака равенства между «быть русским» и «быть православным», но из цитаты Бердяева следует, что речь идет о менталитете, сформированном православием – о стремлении к святости, которого нет, например, в русском язычестве).
Исходя из вышеперечисленного, придерживаться базиса православного вероисповедания, кроме общехристианских ценностей, означает: 1) ориентироваться на прошлое; 2) быть консервативным во вкусах и взглядах; 3) пространственно ориентироваться на «Восток», свет с которого противостоит надвигающейся с «Запада» тьме: «Множеством ересей своих они (латиняне) всю землю обесчестили... Нет жизни вечной в вере латинской» (Преподобный Феодосии Печерский); 4) в вопросах вероучения между разумом и опытом выбирать «духовный опыт»; 5) подчиняться духовным авторитетам; 6) быть патриотом уже в силу определенной территориальной привязки православия к России; 7) иметь склонность к отождествлению «Родины» и «государства», мысля идеал последнего по образцу монархии, о чем сказано ещё в шестой новелле Юстиниана «Есть два величайших блага, дары милости Всевышнего людям — священство и царство. Каждое из этих благ, дарованных людям, установлено Богом, имеет свое собственное назначение. Но, исходя из одного и того же начала, оно и проявляется в единении, в совместной деятельности; 8) иметь склонность к «традиционным» (в терминологии М. Вебера) моделям принятия решений; 9) в деле спасения в большей степени акцентировать участие в богослужении и церковных таинствах, нежели в интеллектуальном осмыслении или же в жизни общины.
Из трех модусов времени католику ближе настоящее. Это подтверждается, например, концепцией времени св. Августина блаженного, где будущее есть надежда, а прошлое – память, которые сами пребывают в настоящем. Для Бога же, пребывающего в вечности, существует только вечное настоящее (безусловно, Августин жил до разделения Церквей, а, кроме того – это один из любимых протестантами богословов, но в наибольшей степени, конечно, его наследие воспринято было католицизмом). Кроме того, Католическая церковь считает, что Предание не завершено, и включает в него все постановления своих Соборов и послания Пап, что открыло путь к современной доктрине «аджорнаменто» (буквально: «идти в ногу со временем») и «аппрофондаменто» – обоснование развития и трансформации новых идей посредством Писания и Предания. Таким образом, при включенности преимущественно в настоящее, католицизм имеет тенденцию поворота к будущему, а не к прошлому, так как в нем открыт путь догматотворчеству.
Католичество не имело жесткой привязки к конкретному государственному образованию и светским властным структурам, подобным Византийской империи, а, скорее, противостояло государственным властям, одновременно (со времен доктрины «двух мечей» Папы Геласия), будучи относительно самостоятельным, претендуя на свою долю светской власти. Исторически католики достигли в миссионерской деятельности, в отличие от православных, значительно больших успехов (кроме Азии), и современный католицизм не привязан пространственно жестко к определенному региону. Показательно, что, если до ХХ века большинство римских Пап были итальянцами, то последние три преемника св. Петра, соответственно – поляк, немец и вообще выходец с другого континента (аргентинец). Таким образом, Рим продолжает свою политику, известную еще со времен языческой Империи – превратить весь мир в Рим. Но поскольку Рим – это юг Европы, а католичество в Новое время само распространялось преимущественно на юг (Латинская Америка, Африка), определенная степень позиционирования себя как «Юга» в оппозиции к «Северу» или, точнее, «Северо-Западу», все-таки, возможно, дает о себе знать (например, в «антиамериканских» настроениях многих жителей латинской Америки).
Самоназвание данной конфессии подчеркивает ее стремление к всеобщности, в отличие от названия православной церкви, которое предполагает особую коннотацию – если ее члены «правильно славят» Бога, то, по бинарно-оппозиционному характеру человеческого мышления, должны быть и те, которые делают это «неправильно». Поэтому у католиков, в большинстве своем, отсутствует чувство исключительности по отношению к «инославным», которое постоянно проступает в православной среде. Соответственно, «идеальный» католик менее жёсток как по отношению к другим, так и к себе, и более открыт новому (в смысле непривычного или прежде отвергаемого) (пример – относмительно недавние высказывания Папы Франциска 1 по поводу отношения Церкви к гомосексуалистам, выражающие стремление католицизма к компромиссным решениям: так, Франциск заявил: "Если человек – гомосексуалист, но ищет Господа и имеет добрую волю, то кто я такой, чтобы судить его?»).
Стремление католичества к светской власти не могло не сказаться и на более светском характере мировоззрения католика. Так, например, декабрист М. Лунин, принявший католичество, писал, что «католическая вера как бы зримо воплощается в женщинах. Она завершает их врожденное изящество, возмещает их недостатки и украшает равно дурнушек и красавиц, подобно росе, украшающей все цветы. Католичку можно сразу узнать среди тысячи женщин по ее осанке, речи, взгляду. Во всем существе ее есть нечто сладостное, спокойное и безмятежное, указующее на присутствие истины»[1].
Трудно представить себе, чтобы православный написал нечто подобное о «своих» женщинах – все больше нечто подобное Иоанну Златоусту: «Когда ты видишь женщину благообразную, веселую, воспламеняющую твои помыслы, то представь, что предмет твоего пожелания — земля, что воспламеняет тебя – пепел; и душа твоя перестанет неистовствовать... Представь, что она изменилась, состарилась, заболела, что глаза ее впали, щеки опустились, весь прежний цвет поблек; подумай, чему ты удивляешься. Ты удивляешься грязи и пеплу, тебя воспламеняет пыль и прах»[2]. Во втором случае именно «врожденное изящество» должно быть изгнано (по крайней мере, из помыслов), в то время как в первом, наоборот, «недостатки» внешности компенсируются верой! Конечно, речь идет о современном католичестве с его отчетливыми экуменическими тенденциями, стремящимися к уничтожению искусственного неравенства, что, однако, не исключает наличия представления о неравенстве естественном как об иерархическом устроении мира Богом. Это отличает католицизм от протестантизма – в католической «лестнице» существ всем находится какое-то место, даже грешникам, даже не слыхавшим самого имени Христа (например, учение Августина о «криптосвятых»), в то время, как протестанты склонны резко противопоставлять собственное «избранничество» «проклятости» других (классический пример – уничтожение индейцев в Северной Америке и их смешение с белыми переселенцами в Америке Южной).
В то же время, католичество, в силу особого акцента на иерархичности, тяготеет в большой степени к аристократизму (не случайно в России католичество распространялось, преимущественно (среди не-католиков «по рождению») в дворянских и интеллектуальных кругах (Лунин, Гагарин, Печерин, В. Соловьев), в то время как протестантизм вербовал своих прозелитов преимущественно в мещанской или крестьянской среде).
Акцент на катафатическое богословие привел к высокой степени интеллектуализма (под которым надо понимать акцент на усилие разума в постижении истин веры в противоположность протестантскому рационализму – тенденцией к приспособлению веры к требованиям разума). В то же время, учение о двух путях спасения – верою и добрыми делами – выработало в католическом менталитете внимание к социальной проблематике, рассматривающей личное спасение в контексте спасения другого (в православии, наоборот, спасение другого включено в контекст личного спасения: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся другие»). Католический «принцип» «Спаси других, и спасешься сам» привел к активной деятельности Церкви, особенно монашеских орденов, имеющих довольно высокую степень самостоятельности внутри жесткой церковной иерархии, в миру.
В то же время католичество, не отвергая посредничества между человеком и Богом, не было внимательно к проблеме верификации избранничества, столь занимавшей, согласно М. Веберу, умы протестантов, отказавшихся от всяческого посредничества в вопросе спасения. Поэтому, хотя протестантский менталитет и повлиял на зарождение капиталистических экономических отношений и современной науки (если, опять же, доверять М. Веберу), что позволило сегодня протестантским странам обогнать в развитии католические, католицизм благотворно воздействовал на отвергаемые протестантскими сообществами искусства, понимая последние как, с одной стороны, проблеск красоты горнего мира, а, с другой – как свидетельство несовершенства человека, которому дано видеть лишь проблеск света, «как через тусклое стекло», вместо того, чтобы созерцать весь свет и пребывать в нем.
Под влиянием всех этих факторов сформировался современный «идеальный тип» католика. Его черты: 1) ориентация на настоящее (например, полушутливый принцип «Я сегодня заработал, чтобы завтра отдохнуть», характеризующий католическую трудовую этику, в отличие от протестантского «Я сегодня заработал, чтобы завтра заработать еще больше»); 2) открытость новому с опорой на старое (единство традиции и новации) /но не прогрессизм, характерный, скорее, для некоторых протестантов!/; 3) тенденция скорее приспосабливать новое под уже существующее, чем отказываться от нового или ориентироваться преимущественно на него; 4) пространственная ориентация на «Юг» (Рим как центр, распространение преимущественно в Африке и Латинской Америке), в то же время тенденция к «размыванию» пространственной ориентации; 5) в вопросах вероучения тенденция к интеллектуализму; 6) доверие авторитетам; 7) отсутствие отождествления «Родины» и «государства», противопоставление светских и духовных властей, на сегодняшний момент приобретающее характер личной инициативы в выборе ценностной ориентации; 8) тенденция к аристократическому идеалу; 9) доминирует аффективная (у малообразованных) или ценностно-рациональная (у высокообразованных) модель поведения; 10) в деле спасения – поиск единства между интеллектуальным осмыслением догматов веры и участием в церковных таинствах.
Модус времени, характерный для протестантов, – будущее, начиная от раннепротестантского эсхатологизма времен Крестьянских войн в Германии, вплоть до современного протестантского сообщества, ориентированного в целом на «капиталистический» стиль мышления и действия. Модус пространства – «Запад» или, точнее, «Северо-Запад», впрочем, скорее противопоставляемый «Востоку», чем «Югу» (а может быть, в связи с активизацией ислама, скорее – «Юго-Востоку»?).
Отсутствие единой «протестантской Церкви» децентрализует и миросозерцание протестантов (излюбленная фраза проповедей в России – «где двое или трое собраны во Имя мое, там и Я посреди них»), создавая благоприятную почву для демократических тенденций. Многие протестантские церкви вообще организованы как горизонтальные структуры (например, баптисты), другие же, имеющие определенную иерархию, вследствие отрицания таинства священства, воспринимают собственных иерархов как простых администраторов, избираемых свободным волеизъявлением членов церкви, чьей функцией является управление церковными делами и сношениями, и не более того. Из идеи об отсутствии посредников между человеком и Богом в вопросе спасения (кроме Христа, который есть воплощенный Господь) возникает тенденция к недоверию по отношению к каким бы то ни было земным авторитетам – как светским, так и духовным. Из идеи об избранничестве выкристаллизовывается самоощущение особенности; из понимания веры как доверия – ощущение правильности собственного пути, по которому уже не сам идешь, а ведет тебя Господь, изначально избрав к спасению по Своей неисповедимой благодати.
Отсюда – мироощущение американцев, у которых долгое время господствовал идеал WASP – большинство из них уверены, что они несут другим людям и народам не просто свободу, демократию и рынок, но Истину в конечной инстанции. Церковь, в силу отсутствия иерархии, с одной стороны, и в силу общественного характера религии, с другой, понимается и воспринимается, прежде всего, как община верующих. Соответственно, в деле спасения приобретает особое значение участие в делах общины и взаимопомощь между ее членами. Интеллектуализм Католической церкви замещается рационализмом, более практичным для повседневных целей и задач (здесь, в том числе, одна из причин того, что процесс образования новопротестантских церквей является открытым – новые цели порождают новые толкования). Модели поведения, по преимуществу, целерациональные, где само спасение души рассматривается не столько как ценность, сколько как цель, для обретения которой существуют разработанные, основанные на рациональном толковании Писания методики. Философия прагматизма, рассматривающая «многообразие религиозного опыта» как многообразие возможных целей и успешных путей их достижения, на наш взгляд, могла возникнуть лишь в протестантской среде.
Протестант – наиболее противоречивая внутренне фигура, так как постоянно пребывает между разнородными требованиями: сознание собственной исключительности вступает в конфликт с «мирским» трудовым праксисом; высокий уровень благосостояния – со светскими возможностями потребления, потенциально предоставляемыми самим этим благосостоянием. Поэтому протестанты часто склонны к фундаменталистским, буквалистским трактовкам Писания – простые интерпретации дают большую устойчивость в повседневности, нежели тонкости католической теологии или высокий символизм православной литургии.
Таким образом, если у православного или католика всегда присутствует риск скатиться в суеверность, для протестанта более вероятен и характерен риск начетничества. У русских протестантов (прежде всего – отделенных баптистов), долгое время существовавших в изоляции от своих зарубежных единоверцев, во враждебной атеистической среде и в православном (как указано выше – консервативном по духу) окружении часто проявляется стремление, аналогичное тому, что наиболее ярко проявлено у амишей в США – к ограничению контактов с миром, замещению «внешних» связей связями внутри общины. Те же протестантские деноминации, которые появились в России уже в постсоветское время (методисты, харизматы), резко отличаются, например, от «отделенных» баптистов своей (иногда показной) мирской активностью и жизнерадостностью. Те крайности, что у православного сознания сосредоточены внутри, в протестантизме выразились в многообразии возможностей внешнего выбора деноминации или общины по своему вкусу. Не случаен анекдот: в плане эксперимента поселяют баптиста на необитаемый остров. Через год приезжают – остров цветет (трудовая этика)! Кругом поля, сады, дом огромный построен и… две церкви! Баптиста спрашивают – зачем тебе две? А он отвечает: «Вот это – моя, а в другую – я не хожу!».
Основное в жизни протестанта – это труд и общение. Оба эти фактора в повседневности направлены на преображение окружающего мира. Й. Хейзинга в своей «Осени Средневековья» указывает на три базовые модели «пути к прекрасной жизни»: первый «уводил прочь от мира: путь отречения от всего мирского»; второй «вел к улучшению и совершенствованию мира самого по себе»[3]; третий же – «путь мечтаний» – эстетизировал уже существующую наличную реальность. Поскольку сама идея христианства во многом зиждется на взыскании «лучшего» мира («прекрасной жизни»), каждая христианская конфессия неизбежно выбирает один из этих путей в качестве некой доминанты своего праксиса. И совершенно ясно, что протестантам ближе второй путь – совершенствование мира, в то время как православным – уход от него, а католикам – его эстетизация.
Итак, для протестанта характерно:
1) ориентация на будущее («Я сегодня заработаю, чтобы завтра заработать еще»), высокая степень эсхатологизма; 2) стремление к прогрессу и толерантность к другим, иногда сопровождаемая вышеуказанными крайностями – противоположностями; 3) ориентация на улучшение мира посредством труда; 4) пространственная ориентация на «Северо-Запад» или просто «Запад»; 5) в вопросах вероучения крайности – от рационализма до начетнического буквализма; 6) неприятие авторитетов (кроме Писания), довольно высокая степень свободомыслия в его интерпретациях; 7) по отношению к государству – опять же двойственная позиция: от высокой степени гражданской активности – до полного неприятия и внутренней самоизоляции; 8) тенденция к демократическому идеалу; 9) доминанта целерациональной модели поведения (иногда – ценностной, как правило, когда протестанты оказываются в инославном или откровенно враждебном окружении); 10) в деле спасения – минимальная роль таинств, но высокая степень участия в жизни общины и особый акцент на следовании Христу и исследовании Писания.
А в целом, все как всегда: православные молятся, католики философствуют, протестанты – читают Библию, и все – ждут спасения.