Главным героем романа «Идиот» является князь Лев Николаевич Мышкин (случайно ли имя-отчество героя совпадают с именем-отчеством Льва Николаевича Толстого). Князь происходил из древнего рода. Это имя действительно встречается в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина.
Достоевский на протяжении многих лет вел поиск идеального, «положительно прекрасного человека», лишенного свойственных человечеству пороков и недостатков. Князь настолько идеален, что всегда говорит правду, за что нередко страдает. Он открыт, кроток, незлобив, миролюбив. Писатель, очевидно, хотел отразить в образе князя те идеальные нравственные черты, к которым сам стремился.
Мышкин весьма сложен и противоречив. В нем в общих чертах отразилась тоска русского грешника (Достоевский) по святости (Мышкин). Миссия Мышкина – спасение человечества. Достоевский также был своеобразным мыслителем-спасителем русского народа. Причины неурядиц, брожения в российском обществе Достоевский видел в нравственном расстройстве, отсутствии у народа общей нравственной цели и идеала. Своим романом писатель как будто исповедуется перед русским народом.
Мышкин стал пределом погружения Достоевского в душу идеального человека. В последующем писатель не выходил на такую глубину в исследовании положительного человека. Даже Алеша Карамазов – высоконравственный, верующий православный человек, не был столь нравственно идеален.
Князь Мышкин вырос без родителей – на природе, среди детей. И сам он по характеру своему невинен и чист, как ребенок. Его светлая душа, не омраченная страстями и пороками, сходна с детской душой. Писатель постоянно сравнивает своего героя с ребенком. В подготовительных материалах к роману Достоевский писал: «Отверженный с детства сын, Идиот страсть к детям получил. Везде у него дети» [2. С. 202].
На протяжении повествования князь стремительно взрослеет. «Если бы кто теперь взглянул на него из прежде знавших его полгода назад в Петербурге, в его первый приезд, то, пожалуй бы, и заключил, что он наружностью переменился гораздо к лучшему. Но вряд ли это было так. В одной одежде была полная перемена: все платье было другое, сшитое в Москве и хорошим портным; но и платье был недостаток: слишком уж сшито было по моде…» [6. С. 158].
Мышкин получил богатое наследство от дальнего родственника. Но богатство не изменило его личность – натура осталась прежней. Он по-прежнему раним и чувствителен ко всем социальным явлениям жизни.
Мышкин, в конечном счете, должен погибнуть. Он не может жить в обществе, лишенном справедливости, правды, честности, добродетели, в обители порока и греха. Князь слишком открыт, искренен, не защищен от окружающих, которые тайно и иной раз и явно смеются над простоватым, искренним человеком. Сам князь признается: «С людьми мне будет, может быть, скучно и тяжело» [6. С. 64).
Не только люди, окружавшая князя социальная атмосфера, но и вся российская действительность пагубно влияли не него. «Россия действовала на него постепенно. Прозрения его»,- указывал писатель в подготовительных материалах к роману [2. С. 242]. После спокойной, тихой Швейцарии Мышкин оказался в динамичной, бурлящей России, идущей по пути коренных преобразований всех сторон общественной жизни. «Князь только прикоснулся к их жизни. Но то, что бы он мог сделать и предпринять, то всё умерло с ним» [4. С. 242].
Столкновение с действительностью привело князя к резкому обострению болезни. «Идиот видит все бедствия. Бессилие помочь. Цель и надежда. Сделать немного. Ясная смерть»,- так записывал Достоевский в подготовительных материалах к роману [. С. 241]. Тонкая, ранимая натура Мышкина не выдержала выпавших на его долю суровых испытаний. «Князь сидел подле него (Рогожина.- Авт.) неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провести дрожащей рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали, и не узнавал вошедших и окружавших его людей» [4. С. 507].
Писатель наделил Мышкина слабым здоровьем, по всей видимости, он, как и сам Достоевский, страдал припадками эпилепсии. Лечившись четыре года у доктора в Швейцарии, князь приехал в Россию относительно здоровым человеком. «Я прежде действительно был так нездоров, что и в самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза»[2. С. 275].
Однако духовно, нравственно князь гораздо здоровее других людей, он здоровый среди нравственно больных. В этом аспекте состоит двойственность Мышкина. С одной стороны, он – «князь Христос» – идеальный человек. С другой стороны, он эпилептик – подвержен падучей болезни, беснованию, по сути дьявольской болезни. «Затем вдруг как бы что-то разверзлось пред ним: необычайный внутренний свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды; но он, однако же, ясно и сознательно помнил начало, самый первый звук своего страшного вопля, который вырвался из груди его сам собой и который никакою силой он не мог остановить. Затем сознание его угасло мгновенно и наступил полный мрак. С ним случился припадок эпилепсии…»[4. С. 195]. Святость в князе сочетается с телесным злом и порождает неразрешимое диалектическое противоречие, в котором противоположности соединяются, притягиваются.
Достоевский в романе поставил тему юродства. Юродивые на Руси были особо почитаемыми святыми, к ним даже правители относились с вниманием и осторожностью как к избранным Богом. Тема юродства звучит с самого начала – во время разговора Мышкина с Рогожиным в вагоне поезда. «…Совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, бог любит!»,- говорил Рогожин, обращаясь к князю [4. С. 14]. Само слово «юродивый», по подсчетам К. Степаняна, писатель использовал три раза, а «безумный» - свыше ста раз [4].
Нам представляется, что образ князя Мышкина для пореформенной России нетипичен – слишком положителен, идеален. Не случайно сам Достоевский в письме к Н.Н. Страхову от 26 февраля 1869 года называл этот образ «фантастичным» [3. С. 19]. Основной сюжет романа разворачивается в четырехугольнике: князь Мышкин – Рогожин – Настасья Филипповна – Аглая. Повествование романа начинается с встречи Мышкина с Рогожиным в поезде. Оба героя едут из Европы в Россию. Будучи в Европе, Мышкин мечтал о России. Россия в романе противопоставляется Европе, а Европа определяется через Швейцарию. В Швейцарии Мышкин проходил лечение у доктора Шнейдера (Шнейдер – отнем. Schneider – портной, либо глагола schneiden– отрезать, резать). Швейцарский доктор, по всей вероятности, в переносном смысле разрезал князя на части, урезал его целостную положительную натуру. Туда же, в Швейцарию князь вернулся неизлечимо больным в конце романа – в Заключении.
Швейцария – даже не европейская страна, а место пребывания героя часто упоминается в романе «Идиот» в отличие от «Преступления и наказания», где Достоевский назвал Швейцарию лишь единожды и абстрактно. Туда наряду с Америкой собирался уехать Свидригайлов. Но это намерение не отличалось конкретностью.
Двойственность общественного и внутреннего состояния свойственна не только Мышкину, но и Настасье Филипповне. «На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна…» [4. С. 27].
Молодая женщина в начале повествования находится на содержании богатого купца Афанасия Ивановича Тоцкого. Наделенная умом, красотой, героиня стремится к нравственной чистоте, несмотря не обвинения общества в аморальности. Стремление к новой жизни Настасьи Филипповны подорвано унижениями ее юности. Двойственность ее коренится в диалектике следующего типа: «беспорядок и красота (жертва судьбы)» (9, 280). Она мечется между нравственно безупречным князем Мышкиным (гармония), в котором она видит свое спасение, и миллионером Рогожиным (беспорядок), в котором коренится ее погибель.
Тема красоты (гармонии) и хаоса (беспорядка) мучила писателя на протяжении всей его творческой жизни. «Красоту трудно судить… Красота – загадка» [4. С. 66]. «Такая красота – сила<…> С этакой красотой можно мир перевернуть!» - говорит о Настасье Филипповне средняя дочь генерала Епанчина Аделаида [4. С. 69] . Красота часто спасает женщину, помогает ей в определенных жизненных ситуациях, но она же может ее погубить, что и случилось с Настасьей Филипповной.
Настасья Филипповна – сильная натура. Ее сила и воля проявилась в сцене с сжиганием 100 тысяч рублей рогожинских денег – огромной по тем временам суммы. Настасья Филипповна «схватила каминные щипцы, разгребла два тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку. Крик раздался кругом; многие даже перекрестились» [4. С. 145]. В этот сильной по накалу сцене, когда люди, видя горящие ассигнации, доходят до умопомрачения (с Ганей сделался нервный припадок), Достоевский запечатлел отношение к богатству. Женщина преодолела страсть к наживе, оказалась выше денежного соблазна.
Настасья Филипповна в то же время – «малое дитя» [4. С. 476] . Несмотря на ее неодолимое желание, ей не удалось вырваться из круга жизненных испытаний. Она стала трагической жертвой страсти. Достоевский считал, что он точно выписал образ этой женщины. «В совершенную верность характера Настасьи Филипповны я, впрочем, до сих пор верю»,- отмечал он в письме к А.Н. Майкову из Женевы от 21-22 марта 1868 г. [6. С. 283].
В романе Достоевский задал вечные вопросы, на грани жизни и смерти, но все-таки ближе к смерти. Тема смерти, чаще всего насильственной, подробное ее описание характерна для каждого романа писателя. Гибнут разные люди, в самых разных обстоятельствах.
Сложным характером отличается Парфен Семенович Рогожин. «Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом» [4. С. 5].
Сложным, нередко непредсказуемым, является поведение Рогожина в обществе. Он богат, не скуп, расточителен в удовлетворении собственных прихотей. Однако богатство его часто расходуется на неблаговидные поступки. Как рок давит на него любовь-страсть к Настасье Филипповне. Он сгорает в этой неуемной страсти, не может с ней справиться, подчинить своей воле, богатству. Вот в этом и состоит сила женской красоты, которая, в конечном счете, погубила их обоих.
Достоевский постоянно подчеркивает тяжелый, мрачный характер Рогожина. Сходно с характером описание его родительского дома в Петербурге, который писатель называет «скучным». «Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвета грязно-зеленого <…> Лестница была темная, каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною краской» [4. С. 170]).
Аглая – один из главных женских образов романа, противостоящий Настасье Филипповне. Аглая – младшая, 20-летняя дочь генерала Ивана Федоровича Епанчина. Она, по словам писателя, «бесспорная красавица», но красота ее отлична от красоты Настасьи Филипповны. Обе женщины – антиподы. Они по-женски ненавидят друг друга как соперницы. По словам Настасьи Филипповны, Аглая – «чистенькая». Аглая – наследница богатого состояния. Но она на протяжении всего романа так и не определила свою судьбу. В конечном счете, она вышла замуж за польского графа-эмигранта против желания своих родителей, который оказался вовсе не графом, а темной личностью. Аглая под его влиянием попала в католическое исповедание и стала членом какого-то заграничного комитета по восстановлению Польши [4. С. 509] .
Достоевский чрезвычайно быстро откликался на злободневные события российской общественной жизни второй половины 1860-х годов: земская реформа 1864 года, вызвавшая к жизни новые учреждения местного самоуправления. Особенно интересовала Достоевского новая судебная система как следствие судебной реформы 1864 года – суд присяжных, адвокатура, гласность, состязательность и открытость судопроизводства; проблема смертной казни. Писатель внимательно следил за процессом развития капитализма и порождаемыми им явлениями. Эти темы становились предметом обсуждений героев его произведений.
Находясь во время написания романа «Идиот» за границей, Достоевский понимал значение проводимых императором Александром IIпреобразований и стал окончательным монархистом. «У нас если кто сделал что-нибудь, то, конечно, один только он (да и не за это одно, а просто потому, что он царь, излюбленный народом русским, и лично потому, что царь. У нас народ всякому царю нашему отдавал и отдает любовь свою и в него единственно окончательно верит. Для народа – это таинство, священство, миропомазание)», - отмечал он в письме к А.Н. Майкову от 21-22 марта 1868 года [6. С. 281] . И далее продолжал: «А нашему, а Александру дай Бог жить-поживать еще хоть сорок лет. Он чуть ли не больше всех своих предшественников, вместе взятых, для России сделал. А главное то, что его так любят. На этой опоре все русское движение теперь, все перерождение основано, и только на ней» [6. С. 282]
Монархические идеи Достоевского во второй половине 1860-х годов стали неотъемлемой частью его социально-исторических воззрений, основой подходов и оценок к происходившим в стране и за ее пределами событиям.
В романе «Идиот» нашла отражение проблема социального времени. Мышкин рассказывает об ощущениях узника накануне смертной казни. «Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны… «Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!» Он говорил, что эта мысль у него, наконец, в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили» [4. С. 52] .
Эти ощущения были свойственны самому Достоевскому, когда он в группе осужденных петрашевцев ожидал смертной казни на Семеновском плацу Петербурга в декабре 1849 года. В последний момент по высшему приказу казнь была заменена сибирской каторгой [1].
В ряде эпизодов романа представлена идейная полемика Достоевского с представителями революционной демократии. Карикатурное изображение идейных противников связано с образами «ложного сына Павлищева» Бурдовского и его друзей-нигилистов. Достоевский дает отталкивающий портрет Бурдовского. «Это был молодой человек, бедно и неряшливо одетый, в сюртуке с засаленными до зеркального лоску рукавами, с жирною, застегнутою доверху жилеткой, с исчезнувшим куда-то бельем, с черным шелковым замасленным донельзя и скатанным в жгут шарфом, с немытыми руками, с чрезвычайно угреватым лицом, белокурый и, если можно так выразиться, с невинно-нахальным взглядом» [4. С. 215]. Под стать ему и его товарищи – Докторенко, Келлер, Терентьев.
Нередко говорят, что Достоевский современен. В этом нет сомнения. За этой фразой – огромное влияние писателя на общественные процессы. Мыслитель по силе и масштабам своего влияния на исторические события находится вне времени и пространства. Его пророчества поэтому часто сбывались. В романе «Идиот» Достоевский впервые в своих художественных сочинениях, полемизируя с либералами, обратился к важной для него теме – роли и месту России в цивилизационных процессах того времени. «Мой либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё» [4. С. 277] .
В письме к А.Н. Майкову от 18 февраля 1868 года из Женевы Достоевский резко критиковал ставших на путь идеализации Европы русских либералов за принижение ими роли России и славянства. «Наш либерал не может не быть в то же самое время закоренелым врагом России и сознательным» [6. С. 258] . В состоянии эмоционального накала он причислял к либералам и В.Г. Белинского, которого рассматривал как «врага отечества сознательного» и «ретрограда» [6. С. 259] . Бесспорно, ни тем, ни другим Белинский не был.
В последующих произведениях, особенно в «Дневнике писателя», Достоевский многократно возвращался к теме России, изучал ее в разных аспектах и взаимосвязях.
1. Волгин, И. Л. Пропавший заговор: Достоевский и политический процесс 1849 года / И.Л. Волгин.- М.: Либерия, 2000.
2. Нечаева, В. С. Журнал М.М. и Ф.М. Достоевских «Время»: 1861-1863 / В.С. Нечаева.- С.288-313.
3. Померанц, Г. М. Князь Мышкин / Г.М. Померанц // Померанц Г.М. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. - М.: Советский писатель, 1990.- С.255-301; Роман Ф.М. Достоевского «Идиот»: современное состояние изучения: Сборник работ отечественных и зарубежных ученых / Ред. Т.А. Касаткина.- М.: Наследие, 2001; Сальникова О.М. Роман Ф.М. Достоевского «Идиот»: проблема веры и неверия в морально-нравственных позициях героев / О.М. Сальникова: автореф. дис. … канд. филол. наук.- М., 2006; Щетинин Р.Б. Диалог античной и христианской традиций в романе Ф.М. Достоевского «Идиот» / Р.Б. Щетинин: автореф. дис. … канд. филол. наук.- Томск, 2009; Баталова А.Н. Образ князя Мышкина в романе Ф.М. Достоевского «Идиот»: проблема реально-исторических прототипов / А.Н. Баталова: автореф. дис. … канд. филол. наук.- Екатеринбург, 2013, и др.
4. Степанян, К. Юродство и безумие, страсть и воскресение, бытие и небытие в романе «Идиот» / К. Степанян // Роман Ф.М. Достоевского «Идиот»: современное состояние изучения: Сборник работ отечественных и зарубежных ученых / Ред. Т.А. Касаткина.- С.138..
5. Творчество Ф.М. Достоевского: Искусство синтеза / под ред. Г.К. Щенникова и Р.Г. Назирова.- Екатеринбург: Издательство Уральского ун-та, 1991.- С.163
6. Туниманов, В. А. Творчество Достоевского (1854-1862) / В.А. Туниманов.- Л.: Наука, 1980.- С.171.
УДК 930 (2)
Воронежский государственный университет Доктор исторических наук, доцент кафедры регионоведения и экономики зарубежных стран М. В. Кирчанов Россия, г. Воронеж, тел. (473) 239-29-31 e-mail: maksymkyrchanoff@gmail.com |
Voronezh State University Doctor of History, Associate Professor of Department of Regional Studies and Foreign Countries Economics, Maksym V Kirchanov Voronezh, Russia, tel. (473) 239-29-31 e-mail: maksymkyrchanoff@gmail.com |
В статье рассматривается развитие индонезийских штудий в американской историографии в начале 1970-х годов. Автор анализирует первый в США специализированный журнал «Indonesia», сфокусированный на изучение индонезийской истории, политики и экономики Автор статьи приходит к выводу, что развитие индонезийских штудий имело междисциплинарный характер.
Ключевые слова: востоковедение, Индонезия, индонезийские исследования, историография, научные сообщества
M. V. Kirchanov
POLITICAL AND SOCIO-CULTURAL STUDIES OF INDONESIA IN
AMERICAN HISTORIOGRAPHY IN THE EARLY 1970S
The article examines the development of Indonesian Studies in American historiography in the early 1970s. The author analyzes the first specialized American journal «Indonesia» that was focused on studies of Indonesian history, politics and economics. The author concludes that development of Indonesian Studies has interdisciplinary character.
Key words: Oriental studies, Indonesia, Indonesian studies, historiography, academic community
Повестка дня 1970-х годов. В начале 1970-х годов в развитии американских индонезийских штудий, в том числе в истории ведущего американского специализированного индонезиеведческого издания, журнала «Indonesia», наступил качественно новый этап. Период становления, который пришелся на вторую половину 1960-х годов и совпал с важными политическими процессами в Индонезии (свержение Сукарно, приход к власти Сухарто, становление политической системы и режима, экономической, национальной и региональной политики «нового порядка»), оказался позади, а 1970-е годы открыли перед журналом «Indonesia» качественно новые перспективы развития и роста.