Материал: Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета. Серия. Социально-гуманитарные науки. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

К концу 1960-х – началу 1970-х го­дов журнал «Indonesia» превратился не только в единственное специализированное англоязычное издание, посвященное Индонезии, ее истории, языкам, культуре, политике и экономике, но и успел стать международным проектом, открытым для американских, австралийских, индонезийских и других исследователей Индонезии.

______________________

© Кирчанов М. В., 2016

Особое внимание в 1970-е годы «Indonesia» уделяла популяризации трудов, посвященных Индонезии, изданных как в США, так и за их пределами. Например, во втором номере 1970 года была представленная избранная библиография научных публикаций, посвященных Индонезии и изданных в 1969 году [11]. Составляя подоб­ные библиографические списки, редакторы журнала проявили свою склонность к международному сотрудничеству в сфере изучения Индонезии, в частности – в список были включены три публикации на чешском языке, написанные исследователями из ЧССР. Кроме этого в опубликован­ный список попало 26 публикаций советских востоковедов, список работ которых оказался сопоставим с тем, что в 1969 году было опубликовано самими американскими индонезиеведами. В тематическом и содержательном плане «Indonesia» в 1970-е годы продолжила традиции второй половины 1960-х годов. Журнал продолжал развиваться как междисциплинарный проект, сосредоточенный на изучении политики, экономики, социоло­гии, истории, культуры, литературы в индонезийском контексте.

Культурно-антропологические штудии. На протяжении 1970-х годов «Indonesia» уделяла особое внимание изучению социально-экономической и культурной компоненты в процессах политической и экономической мо­дернизации в Индонезии. Поэтому обращение к феномену алирана было совершенно естественным и неизбежным. Среди исследователей алирана был Доналд Хиндли [5]. Само явление «алирана» Д. Хиндли связывал с теми специфическими чертами, которые возникли в политической и социально-экономической системе Индонезии после обретения независимости. По мнению Д. Хиндли, националистическое движение, которое и боролось за независимость, оказалось не в состоянии выдвинуть партию, которая монопольно претендовала бы на политическое лидерство. С другой стороны, значительная фрагментация политического пространства и общая соци­ально-экономическая и культурная гетерогенность привели к тому, что в Индонезии более действенными и эффективными оказались не формальные, привнесенные из Европы, политические институты (например, партии), а, наоборот, местные и региональные, нередко неформальные или не в значительной степени формализованные, существующие параллельно и одновременно с государственными институтами, социо-культурные отношения и связанные с ними группы, которые в историографии и известны как алиран. По мнению Д. Хиндли, функционирование алирана как некой неформальной и альтернативной системы было связано с существовавшими в индонезийском обществе различными точками зрения на процессы социальных и экономических перемен, то есть было связано с принятием или отторжением нового. Д. Хиндли полагал, что алиран относился к числу чрезвычайно устойчивых явлений и, по его мнению, он практически не изменился к началу 1970-х годов по сравнению с теми формами, в которых существовал, например, во второй половине 1940-х годов. Ситуация с формальными и неформальными элементами в рамках алирана, по мнению Д. Хиндли, в значительной степени осложнялась религиозной структурой населения Индонезии. Д. Хиндли в начале 1970-х годов не только подчер­кивал, что Индонезия формально может быть отнесена к числу наиболее населенных мусульманских стран, но и к государствам, где роль ислама существенно снизилась в результате «столкновения традиционализма и модернизма», вызванного политикой форсированной модернизации и ускоренного знакомства с западными политическими ценностями. Поэтому, по Д. Хиндли, только 40 – 45 % индонезийцев принимали участие в деятель­ности мусульманских организаций, что формировало еще одно измерение в феномене алирана. Кроме этого, Д. Хиндли подчеркивал, что в рамках алирана возможно выделение традиционного и модернового течений. Пер­вое могло основываться и базироваться на мусульманских или неких дру­гих, например, архаичных ценностях в то время как второе имело свои ос­нования в западной культуре, активная экспансия которой в индонезийское культурное пространство началась в 1950-е годы. В подобной ситуации Д. Хиндли указывал на то, что алиран в Индонезии будет существовать в ус­ловиях одновременного сосуществования двух противоположных тенденций – исламизации и модернизации различных сегментов индонезийского общества. Поэтому Д. Хиндли выделял как реформистский, так и тради­ционно ориентированный алиран. Ситуация, по версии Д. Хиндли, сущест­венно осложнялось тем, что алиран не был сферой доминирования только и исключительно традиционных отношений, но стал той сферой, в которой были вынуждены действовать формально современные политические институты, например, партии.

Правда, Д. Хиндли не полагал, что партии в идеологическом плане основаны на алиране, придерживаясь мнения, что алиран играл большую роль в формировании партийных элит. Кроме этого Д. Хиндли был склонен воспринимать индонезийское общество конца 1960-х – начала 1970-х годов как в значительной степени неоднородное и фрагментированное. Поэтому он был вынужден выделять особые вариации и формы алирана, которые сложились среди менее значительной части индонезийского общества – политиков, интеллектуалов и культурных деяте­лей, получивших западное образование. К подобной версии алирана, по его мнению, были близки и Вооруженные Силы, которые и пришли к власти в результате переворота 1965 года. События середины 1960-х годов, как полагал Д. Хиндли, лишь в некоторой степени изменили, но не отме­нили алиран. Анализируя раннюю политику Сухарто, Д. Хиндли предположил, что расправа над индонезийскими коммунистами была ничем иным как фактической актуализацией алирана, в рамках которого, используя формальные и неформальные связи, различные группы индонезийского общества сплотились вокруг идеи борьбы против коммунизма, что и выли­лось в массовые расправы и политически мотивированные убийства. В подобной ситуации, как полагал Д. Хиндли, борьба между Сукарно и Сухарто в 1965 – 1966 годах была конкуренцией различных форм алирана, которые боролись за доминирование в фактически привнесенных с Запада институтах – регулярные Вооруженные силы, государственный аппа­рат, политические партии и представительные институты. В целом, в начале 1970-х годов Д. Хиндли полагал, что в будущем феномен индонезийского алирана сохранится, но основные траектории его развития и функ­ционирования изменятся – вместо гетерогенных социально-экономических отношений прогнозировалось сужение алирана до отношений между во­енными элитами и гражданской оппозицией, как двух основных акторов, готовых оспаривать политическую власть.

Другие исследователи на протяжении 1970-х годов также публиковали в журнале «Indonesia» работы, посвященные комплексному анализу соци­альных и экономических процессов и институтов в контексте политиче­ских трансформаций и модернизаций. В центре внимания Теодора Н. Смита были проблемы коррупции и традиционализма в контексте социально-экономических перемен в Индонезии [10]. По мнению Т.Н. Смита, актуальность изучения коррупционных проблем в Индонезии в начале 1970-х годов стимулировалась ростом… антикоррупционных настроений, носителями которых было, например, индонезийское студенчество, которое в январе 1970 года вышло на демонстрации в Джакарте. Несмотря на разгон демонстраций войсками, как полагал Т.Н. Смит, само их проведе­ние стимулировало изучение проблем коррупции и экономической преступности в индонезийской перспективе.

Анализируя проблемы коррупции в Индонезии Т.Н. Смит полагал, что в этой стране в начале 1970-х го­дов существовали различные виды коррупции, связанные как с получе­нием материальной выгоды государственными служащими, так и с использованием с их стороны административного ресурса. Коррупция, как полагал Т.Н. Смит, стала социально-экономической проблемой в Индонезии только после получения этой страной политической независимости. По мнению Т.Н. Смита, голландская колониальная система в Индонезии прак­тически полностью исключала коррупцию в то время как местная аристо­кратия стремилась узурпировать свое монопольное положение в качестве посредников между колониальными властями и местным населением. В подобной ситуации коррупция в колониальной Индонезии существовала, но не уровне голландских чиновников, на на уровне местной аристократии, социально-экономические отношения в среде которой Нидерланды даже не пытались изменять и приближать к европейским нормам. Неформальные экономические отношения сохранялись в среде местной политической аристократии, хотя пребывание в качестве колонии в составе Нидерландов, как полагал Т.Н. Смит, в некоторой степени содействовало распространению западных социальных и экономических норм, которые ослабляли местные экономические традиции. Появление коррупции Т.Н. Смит был склонен связывать с ростом национализма и обретением политической независимости, что привело к власти вчерашних лидеров националистиче­ского и антиколониального движения, круг которых оказался весьма ограниченным, что создало условия для монополизации политической власти, слияния экономического влияния с доступом к институтам, принимающим и реализующим решения. Т.Н. Смит полагал, что «управляемая демокра­тия», инициирования Сукарно, в значительной степени содействовала росту коррупционных тенденций, так как круг лиц, принимаемых и реализуемых политические и экономические решения, был крайне узким и ограниченным, связанным с несколькими крупнейшими политическими партиями. В целом, анализируя феномен коррупции в Индонезии в начале 1970-х годов Т.Н. Смит воспринимал ее как отрицательное, в большей степени политическое, а не экономическое явление, которое оказывало негативное и деструктивное значение на экономику страны в целом и на политическую систему. Поэтому, по мнению Т.Н. Смита, коррупция, с которой Сухарто боролся только формально, в перспективе могла стать политической проблемой, чреватой появлением новых внутренних вызовов и угроз, которые могут оспорить монопольное положение элит, пришедших к власти в результате военного переворота 1965 года.

Изучение новейшей истории. В 1970-е годы активизировалось изучение проблем актуальной политической истории Индонезии, так как именно в ней американские историки и их зарубежные коллеги оказались склонны искать предпосылки и причины тех процессов и явлений, которые определяли ход истории уже в независимой Индонезии и в конечном счета привели к государственному перевороту 1965 года. Особое внимание на страницах журнала «Indonesia» в 1970-е годы уделялось вопросам новейшей истории Индонезии: в частности, уже в первом выпуске журнала в 1970 году вышел ряд статей, посвященных противоречиям японской оккупации в Индонезии. Значительное внимание журнал «Indonesia» в начале 1970-х годов уделял вопросам японской оккупации, которая стала важным стимулом для активизации национального и освободительного движения, что в некоторой степени предопределили провозглашение Индонезией независимости после завершения второй мировой войны.

В центре внимания работ Мицуо Накамуры была политика японского генерала Имамуры на раннем этапе военной оккупации [8]. Анализируя политику Японии в Индонезии Мицуо Накамаура полагал, что в целом она была подчинена общим принципам и целям японской политики в отношении оккупированных территорий. При этом Мицуо Накамаура указывал на то, что реализация решений Токио на оккупированных территориях в полном объеме была невозможна и поэтому оккупационные власти, как гражданские, так и военные на местном уровне были вынуждены учитывать региональную и национальную специфику. Другим не менее важным факто­ром в проведении оккупационной политики, как показывал Мицуо Накамура, были личные качества японского военного и гражданского персонала в Индонезии, которые контактировали с местным населением, в том числе и с политиками, которые после провозглашения независимости стали играть заметную роль в политической жизни страны. Это было связано с лозунгом японской оккупационной администрации об «освобождении» Азии от европейских колонизаторов, но и подобная риторика, по мнению Мицуо Накамуры, могла гарантировать только временное сближение между японскими властями и индонезийскими националистами. Рассматривая специфику японской политики в оккупированной Индонезии, Мицуо Накамура полагал, что к моменту оккупации Токио не имел четкой стратегии, так как не сталкивался до этого с «индонезийским лобби» подобным, например, бирманскому или малайскому. В установле­нии контактов с индонезийскими националистами в большей степени преуспели японские научные и журналистские круги, что оказало влияние на оккупационную политику Японии в Индонезии. Поэтому Мицуо Накамура указывал на то, что военная оккупация поставила перед японской администрацией качественно иные задачи чем в других регионах: следовало не только контролировать территорию, но и изучить страну, установив контакты с местными националистами. Мицуо Накамура полагал, что японскую политику в Индонезии не следует идеализировать, так как оккупационная администрация запретила использовать красно-белый флаг, политические индонезийские организации и газеты. При этом подобная политика определялась как «мягкая», что выразись в активных контактах японского генерала Имамуры с лидерами индонезийских националистов, в том числе – с Сукарно. Фактическое сотрудничество индонезийских националистов с японскими оккупационными властями, по мнению исследователей 1970-х годов, конечно не могло привести Индонезию к независимости, но содействовало политической активизации националистов, которые провозгласили независимость несколько позднее, воспользовавшись поражением Японии и тем вакуумом власти, который сложился до возвращения голландской колониальной администрации.

Изучение интернационализации индонезийского опыта (проблемы ис­тории зарубежгых индонезийских сообществ). В 1970-е годы продолжилось изучение индонезийского национализма и идентичностей. В то время как Мицуо Накамура исследовал японскую оккупационную политику, Руперт Локквуд изучал тактики и стратегии индонезийской эмиграции (вы­званной японской оккупацией) в Австралии [7]. Руперт Локквуд указывал на то, что после оккупации Индонезии голландская колониальная администрация была вынуждена бежать в Австралию, куда вместе с ней отправился и ин­донезийский персонал. По мнению Р. Локквуда, значительная часть индонезийцев, которые оказались в Австралии, была настроена антиколониально, но ни австралийские, ни голландские власти не имели другого выхода кроме того, что использовать их в борьбе с Японией. В этом отношении Р. Локквуд полагает, что Австралия, сама вероятно того не понимая и не желая, внесла вклад в подготовку вооруженных сил будущей независимой Индонезии, а попытка направить национально ориентированных индонезийцев в концентрационные лагеря только усилила в их среде националистические настроения. Анализируя историю индонезийского сообщества в Австралии, Р. Локквуд полагал, что она имеет два важных измерения. Первое измерение – индонезийское и представлено участием на­цио­налистов, которые оказались в Австралии, в подготовке провозглаше­ния независимости Индонезии. Второе измерение – австралийское. По мнению Р. Локквуда, вынужденное пребывание индонезийцев в Австралии выну­дило и заставило индонезийское общество иначе взглянуть на те со­бытия, которые имели место в Индонезии и в Азии в целом. Р. Локквуд полагал, что именно кратковременное пребывание индонезийцев в Австра­лии по­зволило австралийскому обществу не только понять, что такое вос­точный национализм и антиколониальная революция, но и начать выра­ботку соб­ственной политики относительно тех стран, которым после вто­рой миро­вой войны предстояло стать независимыми государствами.

В центре исследований историка Крэйга Э. Локкарда в начале 1970-х годов оказались проблемы зарубежных яванских сообществ за пределами Индо­незии, которые, по его мнению, явно проигрывали другим проблемам, свя­занным, например, с историей китайских групп в Индонезии [6]. Анализируя проблемы миграции яванцев за пределы Индонезии, К.Э. Локкард полагал, что тремя внешними центрами притяжения для них являлись Суринам, Новая Каледония и Малайзия. По мнению историка, на протяжении 1947 – 1963 годов Индонезию покинуло около 250 тысяч яванцев. К.Э. Локкард полагал, что большинство яванцев направлялось в близкую в культурном, языковом и религиозном плане Малайзию, эмиграция на территорию кото­рой носила преимущественно экономический характер, хотя на рынке труда яванцам было сложно конкурировать с выходцами из Индии и Ки­тая. К.Э. Локкард полагал, что эмиграция из Индонезии к началу 1970-х годов была феноменом новым, так как в исторической перспективе Малай­зия и Индонезия в значительной степени были близки, а население было подвержено миграции. Поэтому, К.Э. Локкард исходил из того, что яван­цам / индонезийцам вне Индонезии в 1970-е годы предстояло стать сооб­ществом или интегрироваться в новые общества, хотя индонезийцы стре­мились принести с собой уже сложившиеся социально-экономические от­ношения, что (по К.Э. Локкарду) указывало на значительную роль «куль­турного консерватизма» в их среде.

Близкая по проблематике тематика характерна была и для публикаций на­чала 1970-х годов Вилльяма Р. Роффа [9], который анализировал деятель­ность индонезийцев (преимущественно студентов) в Египте в 1920-е годы. Вилльям Р. Рофф полагал, что студенты были объединены идеями индоне­зийского национализма, что нашло отражение в издаваемом ими (с 1925 года) журнале «Seruan Azhar». В.Р. Рофф, анализируя деятельность индо­незийцев в Египте, указывает, что они оказались в интеллектуальной атмо­сфере, в которой идеи национализма в сочетании с антиколониализмом на­чинали играть все более значимую роль. Поэтому, как полагал, В.Р. Рофф индонезийский национализм в 1920-е годы имел не только собственно ин­донезийские, но и ближневосточные стимулы и предпосылки. Кроме этого В.Р. Рофф указывает и на то, что голландские власти, знакомые с идеями привозимыми индонезийскими студентами, и представители региональных политических элит в Индонезии периодически предпринимали попытки по организации высшего мусульманского образования на территории Индо­незии. В целом, согласно В.Р. Роффу, пребывание индонезийцев в Индоне­зии содействовало определенной политизации и идеологизации молодого поколения, которое пришло в индонезийскую политику в 1920 – 1930-е годы, «пойдя долгой дорогой в направлении независимости».

Изучение индонезийского национализма. В 1970-е годы в рамках индо­незийских штудий началось более активное изучение современной партийно-политической истории Индонезии в контексте индонезийского на­ционализма, так как историки пришли к пониманию того, что именно на партиях лежит оп­ределенная доля ответственности за то, что произошло в стране в 1965 году. Дж. Элисео Ракамора, например, изучал тактику и стратегию Нацио­нальной партии Индонезии (Partai Nasional Indonesia) [3], воспринимая ее как оппортунистскую и консервативную, хотя раннее (вторая половина 1940-х – начало 1950-х) партия имела совершенно дру­гую репутацию и воспринималась как националистическая. Дж. Элисео Ракамора полагал, что идеологическая и политическая трансформация пар­тии стала следст­вием того, что в середине 1950-х годов руководство оказа­лось в руках представителей консервативного течения, а сама партия стала жертвой ре­гиональной фрагментации. Тем не менее в 1955 году партия смогла полу­чить большинство на выборах, что не стало стимулом для ее трансформа­ции, а наоборот содействовало еще большей консервации, хотя в партии велись дебаты относительно возможного сотрудничества с ком­мунистами.. Кроме этого, как полагал Дж. Элисео Ракамора, 1960-е годы стали перио­дом роста антисукарновсих настроений, что, с одной стороны, привело к отколу от партии части более левоориентированных лидеров и, с другой, не могло не повлиять на идеологию партии, которая идеологиче­ски начала сближаться с критиками и оппонентами Сукарно, несмотря на то, что именно он был основателем партии. С другой стороны, Дж. Элисео Ракамора подчеркивал, что идеология партии носила синтетический харак­тер, что не исключала поддержки политики Сукарно со стороны части пар­тий­ных лидеров и идеологов. Дж. Элисео Ракамора полагал, что стратегиче­ская ошибка партии состояла в том, что ее идеологи неверно оценили роль ар­мии, не заметив усиление ее авторитета, что в результате привело к воен­ному перевороту, после которого лидеры партии оказались в состоя­нии проявить «только свою нерешительность». В целом, по мнению Дж. Эли­сео Ракамора, военный переворот не только повлиял на Национальную партию Индонезии, но и самым радикальным образом изменил все пар­тийно-политическое пространство страны.

Анализируя в 1970-е годы проблемы истории индонезийского национа­лизма, его исследователи особое внимание уделяли проблемам отношения националистов к китайскому сообществу в Индонезии [12]. Лео Сурьядината полагал, что индонезийский национализм в качестве основной цели в пер­вой половине ХХ века имел создание независимого государства и индоне­зийской нации (Bangsa Indonesia), но националисты не имели единой про­граммы действий в отношении неиндонезийских сообществ, крупнейшим из которых было китайское. Лео Сурьядината полагает, что китайский на­ционализм возник раньще национального движения в Индонезии и по­этому индонезийский национализм был склонен видеть в нем опасного конкурента. Опасения индонезийских националистов перед китайскими конкурентами стимулировался, как полагает Лео Сурьядината, тем, что ки­тайские националисты развивали и культивировали идеи панкитаизма. От­ношения индонезийских националистов к китайцам, по мнению Лео Сурь­ядината, в значительной мере отягощалось существовавшими в первой четверти ХХ века антикитайскими мифами и стереотипами. Отношения между индонезийскими националистами и лидерами местного китайского сообщества в 1930-е годы в значительной степени была осложнена тем, что китайцы предприняли попытку создать собственную политическую пар­тию, что, разумеется, не могло найти понимания среди индонезийских на­ционалистов. Если ортодоксальные националисты не были склонны на диалог с китайцами, установить контакты с ними стремились индонезий­ские коммунисты. Поэтому, Лео Сурьядината полагал, что подобная так­тика левых стала одной из причин антикоммунистических репрессий, ко­торые имели место после 1965 года.

Предпосылки имагинативного / инвенционнистского поворота.

В междисциплинарном направлении изучения национализма в рамках индо­незийских штудий сложилось новое направление, связанное с анализом тех образов Индонезии как Азии и не-Европы, которые сложились в политиче­ском и историческом воображении европейцев на протяжении колониаль­ного периода. В этом контексте представляют интерес исследования Марка Диона, посвященные индонезийским образам в португальском контексте [2]. Марк Дион полагал, что формирование образов Суматры в португальском воображении было связано с оформлением имперской идеи и необходимо­стью интегрировать в ее контекст колониальные образы, которые для на­чало следовало вообразить, то есть изобрести (invent) таким образом, чтобы они с одной стороны оправдывали саму идею империи, а, с другой, делали легитимным зависимость колоний в силу их неевропейской – ази­атской и восточной – природы. Появление подобной проблематики на страницах журнала «Indonesia» свидетельствовало о том, что его редакторы не только придерживались принципов междисицплинарности, но и следо­вали в русле магистральных тенденций и теорий, которые позднее, на про­тяжении 1970 – 1980-х годов стали определяющими в развитии гуманитар­ных исследований на Западе.

Изучение индонезийского ислама. В 1970-е годы были продолжены и ис­следования политического индонезийского ислама. Особое внимание ис­ториков привлекала «Мухаммадия», которая рассматривалась в качестве наиболее крупной, значимой и влиятельной мусульманской организации в Индонезии традиционалистского толка [4]. Рассматривая историю движения, основанного в Индонезии в 1912 году, Ховард Федерспил полагал, что ор­ганизация из просветительской относительно быстро трансформировалась в политическую, которая отстаивала идеи необходимости реформ и преоб­разований в исламе, а также повышения социальной ответственности госу­дарства. Социальная риторика в политической программе мусульманской партии возникла в результате общей политизации индонезийского обще­ства и обострения конкуренции с другими светскими движениями, кото­рые были более активны в использовании социальный нарративов. По мнению Х. Федерспила, эту организацию нельзя было отнести к последо­вательным националистам, так как она на протяжении длительного вре­мени сотрудничала с голландскими колониальными властями, шла с ними на компромисс в обмен на возможность преподавания в колониальных школах богословских мусульманских дисциплин, что, правда, делалось ее учителями в западной манере. Поэтому, «Мухаммадия» оценивалась как преимущественно религиозная, а не политическая и националистическая организация. При этом Х. Федерспил полагал, что отнесение организации к религиозному традиционализму было весьма условным, так как к сере­дине 1930-х годов «Мухаммадия» стала активно использовать модернист­скую политическую риторику, в большей степени трансформируясь в пар­тию. Подобным изменениям содействовали дискуссии относительно араб­ского языка и арабского влияния в исламе: признавая в целом необходи­мость изучения арабского языка для чтения «Корана» сторонники «Мухаммадии» все же периодически поднимали вопрос и о роли индонезий­ского языка, что указывало на их постепенный крен в сторону национали­стов. Поэтому, по мнению Х. Федерспила, то, что в 1955 году теоретики и идеологии партии указали на необходимость bidah (изменения) было со­вершенно естественным и неизбежным. Особое внимание со стороны ис­следователей Индонезии в начале 1970-х годов привлекала позиция пар­тии, которую она заняла после переворота 1965 года. С одной стороны, было известно, что «Мухаммадия» настаивала на построении в Индонезии государства, основанного на принципах ислама, что, с другой, совершенно не входило в цели Сухарто. Тем не менее, после переворота военные ис­пользовали сторонников партии для борьбы с их политическими против­никами. Рассматривая в 1970 году перспективы «Мухаммадии» как поли­тической партии Х. Федерспил указывал на то, что она ослаблена и уже не в состоянии ставить под сомнение сложившийся после свержения Сукарно политический режим, что, тем не менее, не мешало ей заниматься популя­ризацией теории «исламского общества» в то время как о строительстве «исламского государства» ее идеологам прошлось временно забыть.