Материал: Пронина

Но самое большое воздействие на общество своего времени бихевиоризм оказал через свои педагогические новации. Полу­ченные строго экспериментальным путем приемы оперантного научения, главное в которых — закрепление полезных реакций, были с успехом перенесены на обучение людей. Вся система об­разования испытала мощное воздействие идей программирован­ного обучения, техники пошагового овладения навыками, тесто­вого контроля знаний и умений. Десятки и сотни миллионов лю­дей так или иначе вовлекались в массовые процессы, где не толь­ко разрешались жизненные проблемы, но и складывался особый тип личности. Это был человек дела. Поведение стало его единст­венной психической реальностью, потому что импульс психиче­ской деятельности задавала выгода, а личный успех оставался единственным критерием «действительности и мощи» мышления. Прагматизм оказался адекватной новому времени философией индивидуальной активности, групповой солидарности и обще­ственного оптимизма. Но что это значило для поступательного развития личности и общества?

Как видно, это движение человеческой мысли не было бес­плодным. Хотя прагматизм вызывал вполне понятное раздраже­ние многих мыслителей и моралистов, позитивистская парадигма мышления расширяла возможности интеллекта, увеличивала сте-

118

пени свободы как по отношению к внешнему миру, так и по от­ношению к самому субъекту. Важнейшим завоеванием стало кри­тическое отношение к деятельности самого мышления, уточнение пределов самосознания, осмысление человеческой практики как текучего, но реального и наблюдаемого процесса взаимодействия объективного и субъективного, материального и идеального, фи­зического и психического. Это привело, с одной стороны, к отка­зу от глобального теоретизирования, а с другой — открыло путь к опосредованному изучению ментальной реальности, ее стихии и динамики. Таким образом, произошла дальнейшая дифференциа­ция основных способностей мышления, что с достаточной опре­деленностью проявляется при сравнении с двумя предшествую­щими парадигмами.

Г

Магическое мышление

Рационалистическое мышление

Синкрет объективного и субъективного (Мир = Я)

Партиципация свойств субъ­екта и объекта. Магия

Основание вывода — трансдукция (переход от частного к частному, ми­нуя общее)

Четкое разграничение объ­ективного и субъективно­го (Мир = не Я; Я = со­знание)

Ассоциация идей по сход­ству и смежности. Теория

Прагматическое мышление

Выделение субъективного в объективном (Мир = опыт).

Избегание субъективности (Я = «черный ящик»)

Основание вывода — де­дукция (восхождение от общего к частному)

Интегральная единица об­щения — мифема

Предпричинность (слия­ние мотива и причины) как основа всеобщей свя­зи. Артифициализм

Интегральная единица общения — идеологема

Каузальность (объектив­ная причинность) как основа всеобщей связи. Закономерность

Накопление успешных действий по типу St-*R. Эксперимент

Основание вывода — ин­дукция (восхождение от частного к общему)

Интегральная единица об­щения — конструкт

Результативность (праг­матическая причинность) как основа всеобщей свя­зи. Контекстуальность

Восприимчивость к некон­тролируемым сознанием мыслительным импульсам («двухпалатность», непро­извольность, интуиция). Единство аффективного и интеллектуального. Власть коллективного бессозна­тельного

Внутренний контроль над процессами умозаключе­ния. Появление критич­ности как универсальной формы контроля над эмо­циональностью и верой Авторитет разума

Расширение критичности на сферу достижений ра­зума. Относительность истины. Успех как един­ственный критерий. Про­граммирование (прогно­зирование и верифика­ция) поведения

Переход к новой парадигме означал, конечно, существенные перемены в категориальном аппарате мышления.

119

Такая структура сознания как нельзя лучше подходила для эпохи капиталистической экспансии, бурного развития массового производства и научно-технического бума. Но вот что примечате­льно. Теоретические концепции позитивизма и прагматизма не предшествовали новому этапу развития социальной практики, а вытекали из него, осмысляли актуальные научно-технические и гуманитарные достижения общества, расчищали плацдарм для прорывных исследований природы и человека. Это был качест­венный скачок в развитии самой методологии науки.

Просветители-рационалисты провозглашали, что «идеи пра­вят миром». Будучи уверены в истинности своих теорий и право­те своих устремлений, они проповедовали прогресс науки, пере­устройство общества и преображение человека. Но позитивисты не обнаруживали реальных подтверждений тому даже в собствен­ных исследованиях. И только подвергнув сомнению не просто идеи, а сам феномен сознания, они обнаружили конструктивные возможности для проникновения в механизмы природных явле­ний, общественных процессов и ментальных структур человека. Но это стало не основанием для проповеди, а содержанием тех­нологии познания и, если хотите, инструментарием науки. Ха­рактерна в этом отношении та роль, которую сыграло в науке и культуре выражение «черный ящик». Сначала это — сравнение, пояснявшее степень закрытости от внешнего наблюдения про­цессов человеческого мышления. Затем — философическая мета­фора, остроумно объясняющая, что так же как «вещь-в-себе», «психика-в-себе», в сущности, непознаваема. Затем это — эпати­рующий символ, которым бихевиористы отмежевывались от тра­диционных религиозно-философских представлений о душе чело­века. Затем — конструктивный методический прием изучения психики по объективно наблюдаемым, повторимым и програм­мируемым сочетаниям St-»R. Затем — эвристическая модель ис­следования закрытых систем по входу и выходу информации, с поразительной эффективностью применяемая в прикладной ма­тематике, кибернетике, биофизике, теории управления, социоло­гии, технологии связи и т.д.

Отвергая не только «метафизику», но и «философию», пози­тивизм парадоксальным образом придал философское ускорение развитию фундаментальных наук и выдвинул философские аль­тернативы доктрине революционных преобразований. Но пропо­веднический пафос оказался тут ни к чему. Людей совсем другого склада вывели на авансцену истории идейные бури, кровавые ре­волюции и демократические завоевания эпохи рационализма. Их не особенно занимало, что обещанное философами всеобщее братство все не наступало. Они умело пользовались тем, что те-

120

перь были лично свободны, равны в правах и не ограничены в предприимчивости. Не всеобщее благо, а личный успех стал целью деятельности. И «здравый смысл» среднего класса зареко­мендовал себя более полезным для дела, чем «высокие идеи». В среде бизнесменов здравый смысл не только противопостав­лялся житейской наивности и непрактичности, но и служил ос­нованием для насмешливого отношения к умственной деятель­ности и интеллектуализму вообще: «Если ты такой умный, то по­чему ты такой бедный?» Впрочем, интеллектуалы в долгу не оста­вались. Горькое в своей правоте и хлесткое, как пощечина, выра­жение: «Пошлый опыт — ум глупцов!» (1859), — принадлежит Н.А. Некрасову, который и сам был недюжинным предпринима­телем, жестким и оборотистым дельцом, понимающим, грубо го­воря, «что-почем». На примере поэзии Некрасова видно, что, сталкиваясь с общегуманистическими проблемами, преодоление которых составляло самую суть эпохи Просвещения, будь то кре­постная зависимость или телесные наказания, самодержавие или обскурантизм, творческий интеллект чуть ли не автоматически возвращается в рационалистическую парадигму. Но это не осно­вание для того, чтобы свысока третировать иные подходы к проб­леме.

В спорах о здравом смысле высоколобый скепсис столь же неуместен, как и самонадеянный апломб, потому что это не од­нозначный философский термин, а многомерный социальный феномен, если хотите, особая психическая реальность. И многое тут запутано. Начать с того, что не повезло с переводом. «Здра­вый смысл» — калька с излишне эмоциональной английской идиомы «good sense» (англ. толкование — soundness of judge­ment)¹³. Между тем более полно раскрывает понятие выражение «common sense», где слово «common» сохраняет оттенок истори­ческого значения «народ, т.е. третье сословие, без высших сосло­вий», которое закреплено в официальном «House of commons» (палата общин) и живет в широко используемых словах типа «commoner», что значит и «человек из народа», и «член палаты общин», и «простой человек», и даже «студент, не получающий стипендии»¹⁴. А в связи с этим следовало бы и в слове «sense» со­средоточить внимание на фундаментальном значении: «ощуще­ние, чувство», — и его прямых производных: «состояние ума» («state of mind»), «понимание» («appreciation or understanding»), «категоричность суждения» («power of judging»)¹⁵. «Common sen-

'Э Hornby A.S. Oxford Advanced Learner's Dictionary of Current English. Oxford University Press, 1987. P. 372.

и Англо-русский словарь / Сост. В.К. Мюллер. М, 1965. С. 156. is Hornby A.S. Op. cit. P. 776.

121

se», таким образом, это прежде всего склад ума, тип мышления, свойственный людям третьего сословия, каким оно сложилось исторически. И гиганты эпохи Просвещения учитывали, с чем имеют дело. Великий Кант, говоря об «обычном человеческом рассудке, который считают чем-то неважным, называют здравым (еще не культивированным) смыслом», видит его опору в «обще­ственном чувстве», в том, что «оценка в своей рефлексии мыс­ленно обращает внимание на способ представления каждого дру­гого, чтобы свое суждение как бы поставить на общем человече­ском разуме»¹⁶. Не следует забывать, что строгие философы (на­пример, Г. Гегель, К. Гельвеций и др.) делали из этого малоуте­шительные выводы, будто тем самым «знание» низводится до уровня «мнений», а «ум начинается там, где кончается здравый смысл». Но благодаря социально-психологическому механизму здравого смысла («common sense») третье сословие восприняло высокие идеи гениев Просвещения в практическом приложении, самоорганизовалось в прогрессистски ориентированную полити­ческую силу и вышло на борьбу за свои права с лозунгами вели­ких рационалистов на знаменах.

Победа третьего сословия закрепила перемены в «common sense». Можно спорить, были ли высокие идеи Просвещения «практически освоены средним классом» или только «грубо опошлены торгашеской буржуазией», но они не прошли втуне. Судить об этом следует по ускорению темпов внедрения изобре­тений, широте применения технологических и организационных новшеств, динамизму общественных инициатив, бурному росту спроса на массовую информацию. Последнее особенно интерес­но. Здесь приоткрывается, как и благодаря чему «common sense» третьего сословия перерастает в «public opinion», то есть обще­ственное мнение нации, с которым приходится считаться и президенту, чтобы быть переизбранным, и последнему из рядо­вых, чтобы не стать изгоем.

«Public opinion» не содержит жесткой системы идей. Сужде­ния его разностильны, рекомендации амбивалентны... По остро­умному замечанию Б.А. Грушина, «это общественное сознание со сломанными внутри него перегородками» (1967), где в ходе прак­тического применения перемешиваются научные выкладки и де­довские заветы, религиозные постулаты и житейские суеверия, новаторские гипотезы и заскорузлые традиции, моральные нормы и рискованные изыски. Благодаря такому социально-психологи­ческому механизму «public opinion» стало чем-то вроде практиче­ской идеологии классического капитализма, и это проявилось во

16 Кант И. Критика способности суждения. СПб., 1898. С. 159.

122

всех формах хозяйственной, политической и духовной деятельно­сти. В том смысле, что позитивистская парадигма мышления придала новый стимул развитию не только прикладной, но и фундаментальной науки. А в массовых коммуникациях убеждаю­щий текст уступил приоритет тексту информативному, точнее сказать, прагматическому.

Новый тип текста складывался в русле литературной тради­ции. К примеру, самый массовый я самый информативный жанр американской журналистики «story» (англ.: 1. повесть, новелла, анекдот; 2. предание, сказка; 3. фабула, сюжет) имеет очевидные фольклорные и искусствоведческие корни и до сих пор рассмат­ривается художественной критикой как «литературный материал среднего достоинства». Но на том сходство и заканчивается. В га­зете «story» — это четкий ответ на шесть практически значимых вопросов: «Что произошло?», «Где?», «Когда?», «Кто это сделал?», «Почему?» и «Как?», — а также броский заголовок, чтобы при­влечь внимание, объявив превентивную оценку, «ударное» или «интригующее» начало и «описание подробностей по степени убывания важности». Следует отметить, что это не структура кон­кретного жанра, а общий принцип построения текста, который должен дать объективные ответы на деловые вопросы, как если бы речь шла о принятии решений в реальном бизнесе. Жесткость такого коммуникативного подхода можно понять по требовани­ям, которые американские журналисты предъявляли российским коллегам, писавшим в годы перестройки по заказу заокеанских газет. «Большинство попадавших на мой стол статей, — подчер­кивал представитель журнала "Crossroad" в Москве Лоуренс Юзелл в статье под характерным названием "Ради красного слов­ца", — выглядели как "сырой" материал, не подкрепленный фак­тическими данными, свойственными репортажу. При чтении их у меня складывалось впечатление, что автор сел за машинку и на­печатал все, что уже давно "бродило" в его голове, не потрудив­шись увязать написанное с последними данными»¹⁷. А вот какой отзыв на первый вариант своей статьи о рынке недвижимости в России получила от него же известная московская журналистка А.Ч.: «Больше всего наших читателей интересует вопрос: наско­лько далеко ушла Россия по пути к действительно свободному рынку недвижимости и сколько ей еще предстоит пройти. На­пример, кажется, что в Москве много приватизированных квар­тир, но мало приватизированных зданий. В чем причина? Мне не совсем понятно, имеет ли любой частный владелец земли в го­родской или сельской местности право, которое воспринимается