Обратим внимание, что в очерке Глумовой-Глухаревой об «Андорре», который был опубликован в 1966 году, не говорится о «еврейской теме» вообще. Краткое содержание пьесы выглядит так: «На героя пьесы, юношу Андри из-за неарийского происхождения обрушиваются всякие невзгоды». Так, в найденных работах об «Андорре» 60-ых годов обязательно негативно говорится о «буржуазных государствах», что требовалось в угоду советской цензуре, и не везде упоминается «еврейский сюжет». Далее мы прибегаем к комментариям переводчика, критика и исследователей, чтобы говорить о возможных причинах отсутствия пьесы в СССР.
В ходе исследования нам удалось попросить переводчицу Людмилу Борисовну Черную прокомментировать, почему пьеса не была опубликована. В первую очередь она заговорила об антисемитизме в послевоенные годы. Об этом же говорит Виктор Колязин в статье в журнале «Театр»: «... я ехал на премьеру когда-то запрещенной у нас пьесы М. Фриша <...> об этой пьесе, обошедшей все театры Европы, нам, студентам 60-х, рассказывали вне программы отдельные свободомыслящие педагоги-западники; ходил по рукам перевод, многие мечтали пьесу поставить, но мощное табу на еврейской теме делало эту мечту неосуществимой». Виктор Колязин, как нам кажется, точно обозначил возможную причину отсутствия пьесы с помощью обтекаемого словосочетания. Театровед не говорит, что «Андорра» - это текст об антисемитизме, и в действительности, Андри - не еврей. Так же прокомментировал ситуацию с печатью пьесы Андрей Семенович Немзер в личной переписке: «…Для Вас важно, что всякий "еврейский сюжет" (тем более, сюжет об антисемитизме или о том, что можно счесть таковым) был крайне нежелательным [в письме в первую очередь речь идет о 60-ых]».
Франк Гёблер в предисловии к своему сборнику пишет, что пьеса была табуирована из-за возможных ассоциаций со сталинской кампанией против космополитизма, и, в частности, - с политикой антисемитизма. Несмотря на то, что самим Фришем пьеса интерпретировалась намного шире, чем «сюжет о евреях», в Советском Союзе «Андорра», по-видимому, была нежелательной в первую очередь из-за прочтения пьесы как текста об антисемитизме. Именно исходя из найденных комментариев мы пытаемся прокомментировать, почему «Андорра» не была напечатана в СССР, и приводим научную литературу о еврейском вопросе под советской цензурой 60-ых годов.
В своем исследовании Г.В. Кострыченко говорит о том, что в постсталинскую эпоху характер государственного антисемитизма существенно изменился - прежде всего если при Сталине политика «была чем-то сродни разгоравшемуся пламени, то при Хрущеве и Брежневе ее в значительной мере притушили». Власть отказалась от публичной агрессии, но перешла к «изощренной маскировке» действий: «массовые антиеврейские чистки государственного аппарата и учреждений прекратились. Однако тихое “выдавливание” евреев продолжилось, и прежде всего из сферы, связанной с обеспечением национальной безопасности страны». Согласно Косыгину, в 1962 году израильский председатель (Михаэль Комай) поднял в ООН вопрос о положении евреев в СССР, и уже через два года в Нью-Йорке американский президент Эндрю Джонсон на собрании первого съезда организации по борьбе за права Советского Еврейства (Student Struggle for Soviet Jewry, 1964) осудил политику антисемитизма в СССР. На эти обвинения, как говорит исследователь, власть отвечала так, как это сделал А.Н.Косыгин, советский партийный деятель, в интервью: «Я должен сказать, что “еврейского вопроса” как такового у нас нет Евреи трудятся вместе со всеми на благо социализма и являются такими же энтузиастами в строительстве коммунизма, как и граждане других национальностей Советского Союза». Так, согласно исследователю, в 60-ые в СССР политика антисемитизма стала иметь более скрытый характер, но тем не менее, не прекратившись.
В опорном для нас исследовании Арлена Блюма рассматривается история цензуры о «еврейском вопросе» с 1911 года по 1991 год. Он приводит несколько кейсов, произошедших в 1960-ые годы, которые иллюстрируют, что «даже в самый разгар “оттепели” [негативное] отношение власти к еврейскому вопросу очень мало изменилось». Приведем некоторые из них, например, историю публикации романа Гроссмана «Жизнь и судьба» (1960). Автор был обвинен в первую очередь в том, что «через [его] роман красной нитью проходит мотив антисемитизма». Далее критика была обращена в адрес самого автора: «он [Гроссман] утверждает, что антисемитизм в стране [СССР] бытует не только в сознании отсталых слоев населения, но и насаждается сверху, являясь как бы частью государственной политики». Гроссмана обвиняли в том, что он выдумывает миф о том, что существовал антисемитизм в 60-ые. А. Блюм в исследовании связывает это обвинение в том, что роман впервые был опубликован лишь в 1988 году в перестройку.
Далее Блюм приводит фрагменты дневника цензора В.С.Голованова о «Путевых записках пожилого человека» Гроссмана: «Т. Семенова (начальник 4-го отдела Главлита, ведавшего цензурой художественной литературы. А.Б.) приостановила оформление 10 п.л., с тем, чтобы еше раз посмотреть формулировки относительно явлений антисемитизма в конце "записок" автора». Блюм рассказывает о том, что впоследствии к тексту Гроссмана была добавлена финальная фраза: «Мне всегда было больно, что наши лекторы, пропагандисты, работники идеологического фронта не выступают с речами и книгами против антисемитизма, как выступали Короленко, Горький, как выступал Ленин», но и это не помогло публикации текста.
Далее Блюм приводит историю публикации мемуаров И.Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь», которые издавались в «Новом мире» с 1960 по 1965 год. Блюм утверждает, что Главлит обвинил писателя в «одностороннем» взгляде на участь евреев. Тут он приводит письмо начальника Главлита П.И.Романова: «...автор пытается доказать, что в те годы, под влиянием крупных побед нашей армии на фронтах войны, стал якобы насаждаться в СССР великодержавный шовинизм, выражавшийся, по мнению Эренбурга, в неправильном отношении к людям еврейской национальности...Рассуждения на эту тему являются по существу продолжением неправильных утверждений И.Эренбурга о якобы существующей в стране национальной нетерпимости по отношению к евреям, которые прямо или косвенно высказывались им и во всех предыдущих главах его мемуаров». Эренбург настоял на встрече с Хрущевым после того, как уже упомянутый Д.А.Поликарпов потребовал «снять все места, заподозренные в “еврействе”». В итоге мемуары были опубликованы с купированными частями, относящимся к еврейскому вопросу, в 1967 году.
Так, в своем исследовании Блюм приводит различные кейсы на протяжении десятилетия, которые только подтверждают «нежелательность» еврейской темы в СССР.
О сложностях, возникающих с печатью литературы на «еврейскую тему» пишет и
С другой стороны, Саманта Шерри в своем исследовании приводит историю публикации текста Вольфганга Кеппена «Смерть в Риме». Ученый пишет о том, на собрании редакции «Иностранной литературы» 12 мая 1960 года Д.А.Поликарпов, заведующий отделом культуры ЦК КПСС, выступил против издания произведения Кеппена в силу «антикоммунистического» и «антисемитского» содержания. В то же время Шерри говорит, что он в открытую не запрещал печать текста, но говорил лишь о том, что было бы лучше писать о «буржуазной литературе в эпоху империализма». Так, «антисемитизм» может быть только условным поводом для запрещения публикации текста.
Как нам кажется в ходе дальнейшего исследования должны быть рассмотрены документы издательств, цензоров, чтобы установить, была ли связь между «еврейской темой» и отсутствием Андорры зафиксирована цензурой. Но любопытно, что для советского критика тема «антисемитизма» очевидна. Так, в предисловии к полному собранию сочинений 1998 года Евгения Кацева пишет: «причины, почему пьеса не была издана, были понятны». Переводчица позже не поясняет написанное, но мы предполагаем, что, для человека советского мышления отсылки к этой теме, веротяно, очевиднее, чем более широкая проблематика, о которой пишет Гёблер.
2г. «Андорра» в театре: история постановок и отзывы
В СССР Андорра была поставлена только один раз, об этом следует из уже упомянутой вступительной статьи немецкого исследователя Франка Гёблера и электронного каталога архива Макса Фриша. Немецкий исследователь говорит, что пьеса в Фрунзе была поставлена по «новому русскому переводу», которым не является перевод Архипова и Карельского. Но в комментарии также не уточняется, какой именно перевод был использован Бечартом: «…1989 kam es zu einer Auffьhrung in einer neuen russischen Ьbersetzung unter der Regie des Schweizers Hans-Jьrg Betschart in Frunze (heute - wie vor 1962 - Pispek [сейчас - так же как в 1962 - город называется Бишкек])». Сведения о варианте перевода можно получить лично обратившись в архив Фриша в Цюрихской библиотеке, так как там находится сценарий постановки. Так, на советской сцене «Андорра» ставилась только один раз в 1989 году в Фрунзе швейцарским режиссером. Отметим, что в рецензии в журнале «Театр» указано, что спектакль был сыгран в 1990 году. Установление точной даты требует дальнейшего исследования.
В ходе исследования было найдено четыре рецензии на постановку Бечарта, которые удалось прочитать: материал на основе интервью со швейцарским режиссером, рецензия из киргизского издания и два отзыва из московской периодики. В электронной базе данных архива Фриша также указаны библиографические данные о статье в швейцарской газете «Die Weltwoche» и о советских публикациях в «Комсомольце Киргизии» и «Вечернем Фрунзе», доступ к которым, нам, к сожалению, не удалось найти. Однако, работая с найденными четырьмя материалами, мы попытались проиллюстрировать то, как по-разному зритель считывает «Андорру». Для наиболее полного анализа требуется, с одной стороны, реконструировать современную рецензентам ситуацию (в Фрунзе и в Москве), а с другой - привести информацию об издании, в котором был напечатан отзыв, и данные об авторах статьи. Мы попытались наиболее полно проанализировать найденные четыре рецензии на постановку в Фрунзе. Характеризуя пьесу как «модель», Фриш сам указывает на то, что «Андорра» может быть прочитана по-разному. Так, каждый из рецензентов по-своему интерпретирует «Андорру», останавливаясь на том, что вызывает в нем больше всего личных ассоциаций. Обращаясь к терминологии школы рецептивной эстетики, мы можем говорить о разном «горизонте читательских ожиданий»: он формируется совокупностью культурных и временных реалий, индивидуальными особенностями реципиента и задает вектор, которому следует читатель при чтении. Перевод пьесы представляет первую ступень «продуктивной рецепции», не считая чтения как такового. Театральная постановка в переводе - вторая «ступень» рецепции, где участвуют два посредника; соответственно, третья ступень - отзывы на постановку. В последовательности от наименьшего количества посредников в цепочке рецепции мы приводим найденные отзывы.
Первый текст - материал на основе интервью со швейцарским режиссером - был напечатан в киргизском журнале «Культура и жизнь». Материал Бечарта о собственной постановке должен быть наиболее близким к постановке «Андорры». Однако в журнале приведен переведенный и, вероятно, существенно отредактированный рассказ от первого лица, авторство которого сложно приписать швейцарскому режиссеру. Отметим, что в издании не указано ни имя переводчика, ни редактора, ни интервьюера. Присвоить текст Бечарту нам кажется проблематичным из-за высказываний, которые будут приведены далее, но в рамках исследования мы не утверждаем, что советская цензура полностью перекроила текст. Нам кажется важным обратить внимание на многочисленные советские штампы, как например: «… эта маленькая человеческая общность [Андри и его патронатная семья: учитель, мать и Барблин] по-своему пытается противостоять мраку, который несет с собой фашизм». Также следует обратить внимание на то, как режиссер (редактор?) хвалит страну: «Избрав сцену театра во Фрунзе, мы действовали совершенно осознанно. В Киргизии меня и моего коллегу влекли не только экзотика и красоты пейзажа <…> кроме того, у европейской Швейцарии и среднеазиатской Киргизии есть нечто общее <…> так что, когда у меня появилась возможность выбирать место для осуществления спектакля, я без колебаний назвал эту интереснейшую республику»; «…такой интерес ко всему, что происходит в стране, поможет вам [жителям Фрунзе] разрешить массу житейских, экономических социальных проблем, которые сейчас осложняют жизнь вашим замечательным людям». Комментируя саму постановку пьесы, автор говорит о «профессионализме театра» несмотря на его провинциальность, и об актерах, которые «понимают [его] с полуслова». Таким образом, текст при прочтении ассоциируется с панегириком киргизскому народу.
О художественных решениях режиссера в статье не говорится, но в предпоследнем абзаце сказано об актуальности «Андорры»: «В сущности, драма героев пьесы очень современна. И сегодня люди продолжают решать для себя вопрос, как сохранить чувство собственного достоинства, не поступиться своими принципами, не изменить своему национальному самосознанию, не предать любимых». В приведенной цитате об «измене национальному самосознанию», возможно, считывается накаленный в Киргизии конфликт между киргизским и узбекским населением, который через три месяца после публикации статьи (статья опубликована в февральском номере журнала) выразится в Ошских событиях. Приведенные строчки можно интерпретировать как попытку высших органов управления урегулировать беспокойства в периферийных республиках. К этой мысли приводит знание того, что «Культура и жизнь» - журнал, изданием которого занимался с 1957 года ССОД (Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами). Официально в задачи союза входило «ознакомление общественности СССР с достижениями культуры зарубежных стран и содействие развитию и укреплению дружбы между народами СССР и других стран». Исходя из этого можно предположить, что панегирик написан для «укрепления» дружбы между Западом (Швейцарией) и СССР (Киргизией), а нарратор с сочувствием относится к киргизскому читателю («и сегодня люди продолжают решать для себя вопрос…»), намекая на современные межэтнические конфликты.
Более открыто о межэтнических конфликтах пишет В. Михайлов в рецензии, опубликованной в издании «Советская Киргизия» под названием «Нетерпимость»: «Новый спектакль - об антисемитизме. Об антисемитизме и национальной неприязни <…> Всегда можно найти крайнего и объявить его во имя собственного спасения вне закона только за то, что он другой национальности или просто чем-то отличается от других»; «Итак, спектакль состоялся, вопросы в нем поставлены ребром, а между тем, по нашим дальним и ближним городам и весям некие вполне приличные люди продолжают выбрасывать над многотысячными митингами лозунги, разжигающие инстинкты толпы». Вероятно, под «многотысячными митингами по нашим дальним городам и весям», могли подразумеваться ближайшие к моменту выхода газеты (23 января 1990) межэтнические конфликты -- кровавый январь и армянские погромы в Баку (20 января 1990), которые первым шагом на пути к суверенизации советских республик . Так, сам автор тоже предлагает рассматривать проблему «нетерпимости» шире: «[Новый спектакль] об антисемитизме и национальной неприязни -- если трактовать в узком смысле, рассматривая только непосредственные, изначально данные ситуации пьесы, а если брать шире, то о нетерпимости вообще». К 1990 году на перифериях СССР происходили беспорядки не только на межэтнической основе, но и выступления против правительства за суверенитет республик ССР (например, Тбилисские события 1989). Так, под «многотысячными митингами» могут подразумеваться, вероятно, либеральные, освободительные настроения. Финальный абзац статьи также подводит нас к более широкой интерпретации «нетерпимости»: «Снова, как встарь, этические нормы и моральные постулаты переворачиваются с ног на голову и трактуются новыми демагогами, разумеется, в свою пользу. И снова в душах людей вспыхивает ненависть и снова разгорается в сердцах нетерпимость. Актуальная тема, не правда ли, уважаемый Макс Фриш?». Под «новыми демагогами», вероятно, могут подразумеваться, например представители демократических движений Киргизии, которые в мае 1990 года официально объединятся в «Демократическое движение Кыргызстана» (ДДК). Об этом можно предположить в силу того, что «Советская Киргизия» - газета, которая печаталась под эгидой республиканских органов советской власти, и редакция которой «настаивала на обязательном выполнении указаний свыше, без серьезного и всестороннего их обсуждения».