Таким образом, мы видим, что полемика о повести Сэлинджера стала полем столкновения двух направлений критики: условно говоря, оттепельной (В. Панова, Н. Галь, Р. Орлова) и реакционной (А. Дымшиц, Е. Книпович). Это уже доказывает, что герой Сэлинджера был воспринят как значимый для советской молодежи, а сама повесть - как явление не столько зарубежной, сколько отечественной культуры.
В первом номере журнала «Юность» 1963 года состоялась литературная дискуссия под заголовком «Пропасть или эстафета?». Она посвящена проблеме взаимопонимания между поколениями и состоит из двух статей, написанных по просьбе «Юности». Автор первой статьи - Митчел Уилсон, американский писатель, широко читаемый в Советском Союзе. В своей статье «Разгневанные лица в зеркале» он сопоставляет Базарова, главного героя «Отцов и детей», и Холдена Колфилда. Два названных романа, по мнению Митчела Уилсона, - это всего лишь «разные стороны одной и той же медали». В качестве главной заслуги романа Сэлинджера он выделяет, что автор «является одним из тех немногих людей, которые сохранили в живой, образной форме воспоминания, утраченные большинством из нас, его ровесников. Ему удалось воскресить передо мной атмосферу дикой, невыразимой внутренней муки, пережитой мною в этом возрасте». В этом он видит сходство Базарова с Холденом: «Базаров - как символ - настолько задыхался в невыносимом для него мире, что дальнейшее существование в нем было немыслимо». Холден Колфилд, по мнению американского писателя, не пытается разобраться, что есть фальшь и ложь, которой начинён мир взрослых. Он убежден в том, что «существует почти совершенно отличная от него порода человеческих особей: мир взрослых <…> - заклейменный компромиссом лицемер…». Поэтому роман Тургенева «Отцы и дети» является «обратной стороной медали»: «всё рациональное, разумное, спокойное и надежное здесь переместилось в мир взрослых, в мир, подвергшийся нашествию варвара-юноши <…> Базаров - представитель молодежи, к которой Сэлинджер относится с таким состраданием, представлен в этом романе как сила враждебная…».
Митчел Уилсон видит конфликт отцов и детей неразрешимым: «…пропасть эта существует благодаря природе человеческого сознания». Далее автор статьи упоминает, что после прочтения любительских рассказов одноклассников его дочери, в которых не было сентиментальности, он «впервые с позиции взрослого человека <…> ощутил пропасть, столь болезненно отделяющую тех, кто направляется в мир взрослых, от тех, кто уже находился в нём». Выход он видит лишь в доброте и терпимости: он надеется, что благодаря этим двум составляющим, «можно обойтись без жестоких сражений» и «отсутствия горечи в завязанной беседе», что по этой концепции человеческое общество сможет «достичь полного расцвета во всем его богатстве - многообразии человеческих характеров, мыслей, взглядов».
Автор второй статьи, «Дистанция пробега», - советский драматург и член редколлегии журнала «Юность» Виктор Розов. Он подчеркивает, что на вопросы, затрагиваемые Митчелом Уилсоном, советский писатель смотрит иначе - это вызвано другой ментальностью и другим жизненным опытом. В.С. Розов не отрицает, что детство «жестоко безобидно по незнанию жизни», однако категорически не соглашается с американским писателем в том, что подросток чувствует себя одиноким и как будто бы в тылу врагов - как и герой романа Сэлинджера. Розов не отрицает художественной новизны романа Сэлинджера, упоминает о своём восторге при первом прочтении романа: «Когда эта книга в прекрасном переводе Р. Райт попала мне в руки, она тоже произвела на меня поразительное впечатление. <…> Очень хорошо помню, как, прочтя начальный абзац, я закричал жене <…> «Надя, Надя, какой замечательный роман напечатан в «Иностранной литературе!»…» Читал роман медленно, боялся прочитать его сразу. По-детски растягивал удовольствие!». При этом в качестве главного достоинства романа Сэлинджера он называет открытие Холдена Колфилда. Этот герой ставится автором статьи в «ряд тех дивных подростков, которых создала мировая литература всех веков», а Холден попадает в этот ряд благодаря своей черте «неприкаянности» в мире взрослых.
Упоминает Виктор Розов и о «пропасти», которая лежит между миром взрослых и миром детей. Он не отрицает разрыва между поколениями, считает это законом жизни. Но не соглашается со своим американским коллегой: «Митчел Уилсон считает, что пропасть, разделяющая поколения, «существует благодаря природе человеческого сознания». По-моему, ответить так - это значит оправдать все безобразия, которые творятся на земле, и расписаться своём бессилии». На месте пропасти он видит «дистанцию пробега», на которой всех и «роднит и объединяет та палочка, которую они передают друг другу из рук в руки. Без неё нет движения, нет жизни».
Очевидно, что за каждой позицией стоит разный личный и социальный опыт. Спор о романе Сэлинджера продолжается - во втором номере журнала «Молодая гвардия» за 1965 год была опубликована статья Н. Анастасьева под названием «Миры Джерома Сэлинджера» (1965, №2). Место публикации неслучайно - журнал вначале ориентирован как официозный, затем как почвеннический. Автор статьи, подобно А. Дымшицу и Е. Книпович, продолжает обвинять героя: «Холден Колфилд постепенно освобождается от явно не сидящих на нем одежд одинокого борца за честь и справедливость в фальшивом и бесчестном мире». Он не отказывает герою в «безусловном обаянии», смелости и честности его юношеского бунта, но не видит никакой перспективы в его действиях: «протест Холдена беспочвен, бунт его бесперспективен». Виновна в этом, разумеется, буржуазная действительность: «Нет в этой жизни тихих уголков, где можно было бы укрыться от гнета буржуазности, отупляющего утилитаризма, духовно опустошающей обывательской инертности и воинствующего индивидуализма».
Совершенно в ином ракурсе повесть Сэлинджера показана в статье Василия Аксенова «Непривычный американец» (журнал «Иностранная литература», 1966, №3). Автор видит в Сэлинджере «талант выдающегося писателя и талант переводчика, людей столь далеких друг от друга, соединились в небольшой книжке для новой, русской уже, жизни», сопоставляет его с Эрнестом Хемингуэем: «Хемингуэй - человек-миф, <…> каждый шаг которого интриговал газетчиков и читающую публику и становился известен всему миру. О Сэлинджере мы знаем лишь то, что он «живет в Уэстпорте и имеет собаку»». Далее Василий Аксенов сравнивает образы героев Хемингуэя и Сэлинджера, обращает внимание читателя на бунтарскую натуру Холдена, напоминает, что герой Сэлинджера называет лейтенанта Генри «ломакой»: «Лейтенант Генри, Джейкоб Барнс, писатель Гарри, Роберт Джордан <…> это был образ Мужчины. <…> Холден Колфилд, Бадди и Симор Глассы, <…> эти символы (возможные) личности Сэлинджера (не представляю себе иного) объединились в образ с глазами, полными иудейской тоски, и это есть образ Мальчика». Василий Аксенов делает важный вывод: герой-мальчик трансформируется, «встает в боевую позицию перед писателем-Мужчиной» и приводит цитату психиатра Вильгельма Штекеля о благородной смерти или смиренной жизни за правое дело, полагая, что эти слова принадлежат не самому Холдену, но мистеру Антолини - и, соответственно, самому Сэлинджеру.
Таким образом, критическая рецепция романа отчетливо показывает: в восприятии героя сталкиваются не частные голоса, а голоса разных направлений и эпох. Герой Сэлинджера чужд официозной советской критике и близок живой критике «оттепели». На героя отчетливо начинает ориентироваться поколение, вошедшее в литературу в начале 1960 ых. «Над пропастью во ржи» становится явлением отечественной культуры.
1.3 Холден Колфилд как шестидесятник: дневники и мемуары
Электронный корпус дневников «Прожито» позволяет найти несколько читательских отзывов о романе, свидетельствующих о том, что роман читают и перечитывают, размышляют о нем, сопоставляют с ним свою жизнь. «В третий раз прочла Сэлинджера «Над пропастью во ржи», ужас, как мне нравится! Считаю, что это один из лучших шедевров двадцатого века. Невозможно здорово!» - пишет в 1969 году Юлия Нельская-Сидур, литератор и преподаватель. Читатели активно демонстрируют свое несогласие с официальной критикой: «Сегодня в «Правде» статья гнусного шута Кривицкого. <…> Пишет, что в Америке замалчивается книга Синклера Льюиса «У нас это невозможно». Как будто вышла она не в Штатах, где преспокойно была опубликована <…> Бессовестно врет, что «Над пропастью во ржи» на родине встретили холодно, словно не в Америке она стала бестселлером и была увенчана высшими премиями. Словно не советские критики бичевали ее юного героя за то, что он не обращает свои взоры в сторону компартии…» - уже в 1984 году пишет Лев Абелевич Левицкий, литературный критик и литературовед.
Неофициальная реакция на роман по большей части была восторженной, а обсуждение его постепенно проникало и в школу: так, Андрей Аствацатуров упоминает, что в средних школах организовывались обсуждения на уроках литературы, и в текстах сочинений на тему «Моя любимая книга» неизменным лидером был роман Сэлинджера.
В ходе работы мы запустили опрос в социальной сети facebook (2.02.2017) с просьбой описать свои первые эмоции и впечатления от первого знакомства с текстом в переводе Райт-Ковалевой (мы ограничили дату первого знакомства 1960-1985 годами). Из читателей первого поколения отозвался Александр Алексеевич Долинин, профессор Висконсинского университета: «Читал запоем в «Иностранке» в 1960 году. Мне было 13 лет, страдания пубертата я уже ощущал на собственной шкуре, но больше всего меня поразили живая интонация и непривычно раскованный язык. Я даже сам пытался писать рассказы в этом роде. Потом несколько раз читал в оригинале, убедился, что Райт-Ковалева довольно сильно смягчила текст и сделала несколько грубых ошибок, но ее перевод все равно не разлюбил. Заглядывал в перевод Немцева - это ужас и кошмар…». О чтении романа десятилетием позже рассказала Оксана Вениаминовна Смирнова, филолог, преподаватель традиционной гимназии в Москве: «Читала в начале 70-х, лет в 16, наверно, причем вместе с рассказами и как раз в переводе Райт-Ковалевой. Впечатление было сильное и цельное: писатель и его мир. Очень интересно было заглянуть в живую, непонятную Америку с каким-то невозможным образом жизни - и в то же время совершенно понятным героем <…> в оригинале почитала потом рассказы, но мне показалось, что принципиально перевод очень корректен, а в деталях разбираться уже не захотелось (это было много лет спустя)…». О восприятии в тот же период написала Римма Анатольевна Храмцова, филолог, учитель литературы школы 1514 (г. Москва): «Читала осенью 1974 года - в 14 лет. Не помню потрясения (может, и было - но давно ведь очень), но помню ощущение изменения состава крови - изменения сознания. Поразила даже не близость моему, а возможность существования такого рядом со мной в мире. Первый урок сочувствия. Потом перечитывала много раз всегда один перевод. Всегда втягивалась…».
Главными чертами романа читатели называли то, что можно отнести к достоинствам перевода Р. Райт-Ковалевой - интонацию, язык и ритм. Именно они стали своего рода ключом к переживаниям главного героя. Холден Колфилд был воспринят как герой интимно близкий, а роман Сэлинджера - как возможность принципиально нового высказывания, которой не могла дать советская литература, ориентированная на подростков.
2. Роман как фактор влияния. Рецепция романа в 1960-1985 гг.
2.1 Канон советской подростковой повести
Повесть «Хроника времен Виктора Подгурского» Анатолия Гладилина называют первой в ряду «оттепельных» текстов. Она была опубликована в журнале «Юность» в 1956 году и стала одной из первых повестей, с которых началась «молодежная» литература времен «оттепели». Сергей Довлатов вспоминал: «Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности. Их герои были нашими сверстниками. Я сам был немного Виктором Подгурским. С тенденцией к звездным маршрутам… Мы и жить-то старались похожим образом. Ездили в Таллинн, увлекались джазом… Аксенов и Гладилин были нашими личными писателями. Такое ощущение не повторяется».
Необходимо отметить, что 1940-е годы и начало 1950-х прошли в официальной советской литературе под знаком производственной прозы. В этот период окончательно сформировался тип поведения советского человека: он не мог существовать обособленно, отдельно от рабочего коллектива; не мог самостоятельно достичь успеха; не мог считаться достойным гражданином своей страны, не приняв действующие законы государства. В литературе этого времени сформировался определенный тип повествования. Чаще всего главный герой - «оступившийся» молодой человек, который поставил свои интересы выше интересов рабочего коллектива. Затем происходил обязательный процесс перевоспитания, при котором герой, покинутый товарищами, понимал свои ошибки и вновь находил свое место в коллективе. Подобный стереотип вызывает отторжение у авторов «молодежной прозы», она сложнее и глубже.
В повести Гладилина нет перволичностной наррации, взгляд на героя дается со стороны автора-повествователя, но несобственно-прямая речь позволяет включать в текст мысли героя. В тексте дается взгляд разных персонажей на Виктора, что раскрывает читателю пафос названия повести. «Хроника» по своей семантике отсылает к эпическим повествованиям, изложению исторических событий. Первой главе предшествует фраза: «Составлена из дневников, летописей, исторических событий и воспоминаний современников» , что создает эпический дискурс, но после этой преамбулы перед читателем разворачивается повествование о молодом человеке, который закончил школу и не поступил в институт.
Герой появляется перед читателем в дождливый летний день. Виктор демонстрирует сильный характер и волю: «Он был без шапки, в синем, накрепко подпоясанном плаще, воротник поднят, руки глубоко засунуты в карманы. Это создавало ощущение собранности, физической крепости. Распрямив плечи, он шел, как будто вбивал каждый шаг в мягкий асфальт, как будто его ботинки были чугунными и от их поступи дрожала улица». Но как только юноша видит афишу о приеме студентов в институты, читателю становится понятно, что герой обижен: «Глаза его застыли. Он шагнул к афише… В горле защекотало. Виктор прикусил губу, вынул руку из кармана и сосредоточенно, словно это было его привычным занятием, стал срывать афишу…Виктор зашагал дальше, скривив рот в усмешке». Все усилия Виктора направлены на создание образа такой личности, которой он, по сути, не является. Роли главного героя многогранны: саркастичный герой, обиженный подросток, несчастный влюбленный. Виктору кажется, что он на «обочине жизни»: все его товарищи учатся в институте, а влюбленность его в Нину не вызывает ответа. Все обстоятельства приводят к одиночеству героя. Язык повести тем не менее тяготеет к официальному стилю с дидактическим подтекстом: «…возмущались даже закоренелые троечники: «Зачем же мы получали среднее образование?» Это хорошо было сказано: «Зачем мы получали?». Видите ли, они делали одолжение! Они забыли, как учителя с большим трудом, еле-еле перетаскивали их из класса в класс. Они забыли, что подали заявления в вуз <…> только потому, что так было принято <…> не каждый сразу находил свою дорогу. Позже многие поехали на целинные земли или с блеском поступили в институт. Часть взяли в армию, часть пошла на фабрики и заводы…».