Виктор не может найти себе полезное дело, все его попытки приводят к неудаче: «…утешал себя, что, мол, не работая, он лучше подготовится к институту, но фактически ничего не делал. Первую неделю он пробовал заниматься, но потом решил, что еще успеет».
На контрасте Гладилин обрисовывает будни молодежи, поступившей в институт - Нина, в которую влюблен Виктор, занята в институте, на внеучебных мероприятиях, ходит в театры, кино и вопрошает: «Почему в сутках всего двадцать четыре часа, а не тридцать? Кроме черчения, у меня сегодня репетиция и волейбол. Когда я все успею?». Переломный момент повести - прекращение каких-либо отношений с Ниной по её инициативе, что становится одним из результатов её любовно-романтических переживаний:
«- Витя, - заговорила она приглушенно, - не надо ко мне ходить.
- Так часто? - удивился он. - Но ведь я теперь редко захожу к тебе и не надоедаю.
- Нет, ты не понял. Нам совсем не надо видеться. Понимаешь, совсем. И, мельком взглянув на него, быстро добавила: - Хотя бы первое время».
Виктор сосредотачивается на работе в заводской лаборатории. Конец повести выдержан в духе 1940 ых годов: герой становится полезным обществу, достигает всего своим трудом. На первый взгляд, работа на заводе поможет Виктору в будущем стать частью целого, как требуют идеологические установки, однако и на заводе он «не как все». Герой завоёвывает своё место в коллективе, добивается внимания окружающих и стремится доказать Нине - и прежде всего себе - что он заслуживает уважения и почёта. Герой участвует в турнире по шахматам, в соревнованиях по лыжам, делает успехи в работе, но принимает это все как личные достижения, а не как достижения коллектива.
В Подгурском есть притяжение: к нему тянутся люди - Аля, его товарищи, Нина, которая рассталась с ним, но позже возвращается. В финале Виктор уже не желает становиться зависимым от любви, как старается не зависеть от «общего дела». В «Хронике времен Виктора Подгурского» ярко прослеживается социальная невостребованность и одиночество героя, его обособленность от всего мира. Это явления, воплощенные молодежной прозой того времени. Виктор - собирательный образ только зарождающегося поколения «шестидесятников», которое несет в себе конфликт с коллективизмом и ценностями развитого социализма. Вместе с тем такой герой еще не получает права высказывания от первого лица.
2.2 «Шестидесятые». Вадим Фролов. «Что к чему…»
Первый этап литературной рецепции романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи» приходится на период «оттепели». Эпоха 1960-х начинается в 1961 году XXII съездом, принявшим программу построения коммунизма, а закончилась в 68-м оккупацией Чехословакии, «воспринятой в СССР как окончательный крах всех надежд». «Оттепель» - особый период советской истории, «эклектичный, противоречивый, парадоксальный, но объединенный многими общими тенденциями».
Мировоззрение, сформировавшееся в этот период и отразившееся в литературе, во многом связано с культом наивного и требовательного детского и юношеского («мальчишеского») сознания. Мальчики призывают к ответу отцов («Спрашивайте, мальчики» А. Галича), вызывают зависть своей чистотой и прямодушием («Завидую, что есть мальчишка где-то, / И он добьется большего, чем я» - Е. Евтушенко), с ними связана память о большой войне и ее жертвах («До свидания, мальчики» Б. Окуджавы). В литературе складывается понятие о счастливом детстве: «Родина была абсолютно прекрасна. У неё не было пороков <…> Мир взрослых был щедр, могуч и интересен <…> Ребенок его видел только таким, каким взрослый мир хотел себя показать. Дети не должны были знать о существовании денег, очередей, боли, смерти». Юность, мальчишество, понимаемое как внутренняя свобода, чистота помыслов, бескорыстие в дружбе и наивность любви, становится предметом изображения не только в литературе, но и в кинематографе («Я шагаю по Москве», «Мне двадцать лет»). На этом фоне не мог не сформироваться активный писательский интерес к повести Сэлинджера - должны были появиться герои, наивно пытающиеся понять мир и (что очень важно!) говорящие о нем от первого лица. С 1955 года произведения молодых авторов публикуются в журнале «Юность»; мы отобрали те из них, которые прямо или косвенно апеллируют к роману Сэлинджера.
Первым произведением, в котором роман «Над пропастью во ржи» непосредственно назван, становится опубликованная в 1962 году повесть Надежды Усовой «Перечитывая дневники». Она строится в форме дневника, из которого читатель узнает историю становления студента Владика Иванова, который обретает, теряет и вновь обретает друзей и любовь. Герой затрагивает важные для него вопросы, пытается осознать судьбу своего поколения. Поскольку повествование ведется от первого лица, читатель видит живую мысль героя в её постепенном развертывании.
Завязкой повести становится возвращение главного героя в родной город - Владик пытается понять «как случилась эта беда с Игусом [товарищем главного героя]? И нет ли тут доли вины и его, Владика? Ведь они были друзьями». Герой перечитывает дневники, в надежде найти источник беды и выяснить, где таится «доля вины» самого автора дневников. К миру института, который описывает герой (он студент-филолог), Владик относится с таким же презрением, как Холден Колфилд - к миру закрытой школы для мальчиков. Владик совершает странные выходки, противопоставляя себя таким образом скучному миру советской идеологии-то в университетской стенгазете буквально воссоздает «культ личности» директора (упоминание его фамилии под каждой фотокарточкой вызывает у студентов комический эффект), то подговаривает однокурсников не идти всем коллективом в театр: «В глазах всего института мы успели зарекомендовать себя как нечто особенное. Историки зовут нас фрондой, литераторы - нигилистами <…> Директор Смирнов <…> назвал нас критиканами <…> О моя бедная мама!».
Подобно Холдену, который видит в своём учителе, мистере Антолини, старшего друга, Владик заводит дружбу со своим преподавателем, который оказывает влияние на сознание юного героя. Как и герой Сэлинджера, он требовательно и скорее негативно относится к искусству (но если Холден не любил кинематограф, считая его фальшивым отражением мира, то Владик Иванов не переносит театр): «Из всех видов искусства я не люблю только театр. Что может быть глупее этих попыток показать на подмостках жизнь? Условность прёт со всех сторон, а человека наших дней обмануть условностью невозможно. К тому же репертуар нашего театра так далёк от жизни, что попытки обмана просто бесцельны. Что я не видел в этом дураке Короле Лире? Так и хочется крикнуть ему: «Да брось ты рассуждать! Подай на алименты или надавай всем по мордам своей клюкой!» Словом, в литературе я за реализм. Никакой фантастики, условности или символизма». Роднит повесть с романом Сэлинджера и память о большой войне: Холден упоминает о военном опыте своего старшего брата Д.Б., а Владик думает о том, как война коснулась его семьи и семей друзей: «У Ромки отец долго был далеко от семьи, у меня погиб на фронте, и я его не помню, я родился в 1943 году, а в 1944 мама получила извещение. У Игуса отчим. Его настоящий отец тоже погиб на фронте…».
Несмотря на бунт против системы и стремление выглядеть независимым, Владик Иванов способен глубоко и тонко чувствовать. Соприкосновение с детством пробуждает в нем сентиментальность - и это тоже сближает его с Холденом, который не мог без слез смотреть на кружащуюся на карусели Фиби. Владик видит детское начало в девушке, которая ему нравится: «Сейчас, когда Лорка со мной не разговаривает, я частенько исподтишка разглядываю её. Пришёл к выводу, что у неё «детские» глаза. Да, именно детские. Я люблю малышей в возрасте 5-7 лет. Они уже воображают себя мыслящими существами, и - помню по себе - их головенки переполнены удивительными фантазиями вперемежку с реальностью. В глазах каждого - космос, сияние звёзд и бог знает что ещё. Каждый из них убеждён, что мир прекрасен и ему в этом мире отведено почётное место…». И наконец, в повести прямо упоминается роман Сэлинджера - Владик навещает своего больного товарища, обещает принести ему конспекты и ещё кое-что:
«- Так я принесу тебе одну книжку - Сэлинджер «Над пропастью во ржи». Уверен, что понравится». Упоминание здесь становится знаком генетического родства, а герой повести «Перечитывая дневники» - вероятно первым воплощением героя, подобного Холдену Колфилду, в советской литературе.
На протяжении шестидесятых годов в журнале «Юность» публикуется множество произведений, написанных от лица бунтующего и рефлексирующего подростка. Перечислим некоторые из них: А. Аксенов «Звездный билет» (1961), В. Амлинский «Тучи над городом встали» (1964), А. Битов «Такое долгое детство» (1964), И. Минутко «Двенадцатый двор» (1968) и т.д. Но наиболее интересным явлением - как в предназначенной подросткам прозе журнала «Юность», так и в ленинградской прозе, стала повесть «Что к чему» Вадима Фролова. Она была опубликована в 1966 году в журнале «Юность» и вскоре переведена на английский язык Джозефом Барнсом. Это одна из немногих советских повестей для подростков, которая была издана сначала в США, затем в Великобритании, где выдержала три издания (в том числе в серии «Лучшая книга»). В России же повесть В. Фролова была почти забыта и подготовлена к переизданию Ильей Бернштейном в 2015 году (издательство «Самокат»), причем в частном письме издатель отметил, что эту книгу ему рекомендовали «шестидесятники», отзывавшиеся о ней как о «советском Сэлинджере».
Это повесть о тринадцатилетнем подростке и его сложных душевных переживаниях. Повествование ведется от первого лица; Саша Ларионов рассказывает о своей жизни - главным образом, о настоящем, хотя некоторые эпизоды обращены к детству, ретроспективны.
Из Сашиной семьи уходит мама. Младшую девочку отец отправляет к своему товарищу, и вместе с 13-летним Сашей они начинают «холостяцкую жизнь». Мальчику изначально не сообщают о поступке матери, он знает только, что она «на гастролях». Трагедия заключается в другом: о побеге мамы Саши знал «весь дом». Только к середине повести юный герой начинает догадываться, что все окружающие скрывают от него горькую и страшную правду, которую он неожиданно в грубой форме узнает от своего одноклассника.
Герой считает, что он уже «достаточно взрослый» и понимает, «что к чему». Он пытается делать самостоятельные и «взрослые» поступки, злится (как и любой подросток), когда с ним обращаются «как с маленьким». Однако повесть заканчивается словами: «Но, кажется, я уже хоть немного начал понимать что к чему. Хотя, наверное, до конца я так и не пойму всего. Наверно, до конца никто не понимает…».
Сближение Саши с Холденом обозначено уже на уровне синтаксиса: повторение одинаковых лексических конструкций с некоторыми вариациями в обоих случаях демонстрирует сложность, запутанность и противоречивость мыслей главного героя. За сходством речевой интонации можно увидеть и сюжетную общность. Прежде всего, это мотив конфронтации: Саша Ларионов находится в конфликте буквально со всем миром: школой, сверстниками, отцом, самим собой и предъявляемыми к нему требованиями: «Я и сам не знаю, какой я человек! Настоящий или не настоящий! А вы только настоящих уважаете?».
От мальчика скрывают тайну, связанную с уходом матери из семьи: он отмечает для себя странное поведение, разговоры соседок на лестнице, сочувственные взгляды. Втягивают его и в другую тайну: близкий друг, авантюрист и бездельник Юра Пантюхов, похожий на Гекльберри Финна, просит соврать старшине милиции, где они были вместе в «то воскресенье». С обрушившимися на него сложностями герой не справляется: «У меня и своих переживаний хватает, мне и своих делах надо разобраться как следует. И решил с сегодняшнего дня переживать только за себя…». Далее поворотными элементами сюжета становятся два письма: подброшено учительнице литературы по прозвищу Капитанская Дочка и связано с ее личной жизнью (одноклассник Саши замечает однажды, что «видел её с физиком»), второе пишет сам главный герой девочке Наташе, в которую отчаянно влюблен. Признание в любви попадает в руки классному руководителю, который, нарушив все правила этики, читает это письмо всему классу с целью наказать Сашу. Мальчик в отчаянии обвиняет во всем себя: «В любви, видите ли, он признался вслух, при всех, когда об этом и про себя-то шепотом думать надо. Герой, Дон-Жуан, Гамлет, Ромео, Том Сойер, осел, дурак…». Из-за писем возникает конфликт с одноклассником, а затем - драка, в результате которой избитого мальчика увозят на «Скорой помощи», Сашу же исключают из школы. В некоторой степени это роднит советского подростка и Холдена, которого выгоняют из очередной школы за неуспеваемость. В начале романа «Над пропастью во ржи» есть важный фрагмент: Холден собирается уезжать и пытается осознать это, находясь за пределами футбольного стадиона, на котором присутствовала «вся школа», он буквально противопоставляет себя всему миру - «собралась вся школа, кроме меня».
После случившейся драки к отцу Саши приходит отец потерпевшего. Саша подслушивает разговор и с удивлением обнаруживает, что тот - на его стороне. Важным фрагментом становится сцена ночлега Саши у Алексея, человека, который хочет жениться на матери его близкого друга. Тот не жалеет мальчика, но обращается с ним, как с равным себе: «…не смей спать. Думай. Не имеешь ты права сейчас спать. Думай, как тебе жить дальше <…> и я думал, а утром, когда Лешка ещё спал, тихо встал, оделся и ушел…». Этот эпизод отсылает нас к сцене ночлега Холдена у его учителя мистера Антолини. Разговор с ним помогает главному герою привести свои мысли в порядок, прежде всего, благодаря листку с цитатой Вильгельма Штекеля, психоаналитика. Изменения в сознании Холдена происходят за пределами романа, но герой-повествователь упоминает об нем: «Я и на самом деле сберег листок, который он тогда дал. Этот листок и сейчас у меня».