Материал: sarpova_ov_filosofiia_istoricheskogo_poznaniia_v_trudakh_shk
21
человеческой личности в истории, к появлению некоего усредненного механизма, заменяющего наделенного сознанием и волей человека. Такое обезличивание истории грозило превращением истории человечества в схему (какой она, естественно, не является, преподнося множество уникальных явлений) и, в конечном счете, вело к теоретическому оправданию тоталитаризма.
Избежать схематизма позволил пересмотр предмета исторической науки, совершенный Л. Февром и М. Блоком.
Если традиционная историческая наука, сложившаяся в девятнадцатом веке, изучала великие события (войны, революции и т.п.), деятельность выдающихся людей, занималась описанием событий прошлого, то Л.Февр и М. Блок совершенно иначе определили предмет изучения истории. В статье «Суд совести и суд историка» Л. Февр пишет: «История – наука о человеке, о прошлом человечества, а не о вещах и явлениях … Существует только одна история – история Человека, и это история в широком смысле этого слова … История - наука о Человеке: она, разумеется, использует факты, но это - факты человеческой жизни … История, разумеется, использует тексты, но это человеческие тексты»12. М. Блок уточнил, что предмет истории - это «сознание Человека»13.
Такое изменение предмета исторической науки позволило избежать социологического схематизма и обеспечить гуманизацию истории.
Однако этот тезис вовсе не стал для представителей школы «Анналов» основанием для противопоставления гуманитарных и естественных наук. Напротив, они специально подчеркивали, что многие научные категории, используемые как гуманитариями, так и естественниками, при более пристальном рассмотрении оказываются близкими по своей сущности.
В частности для гуманитария важно понимание текста. Это означает, что перед ним стоит задача описания этого понимания. Понимание важно и для историка. Но здесь существует важный нюанс, который требуется учесть.
12Февр Л. Бои за историю. – С. 19.
13Блок М. «Апология истории». – С. 15.
22
«Описание понимания – это вербализация образов (традиций) словоупотребления, а объяснение социальных явлений – это совсем иная процедура, которая предполагает раскрытие базовых механизмов воспроизведения действительности, сочетания социальных образцов, их взаимодействия»14.
По мнению представителей школы «Анналов», в исторической науке, точно так же как и в физике и химии, осуществляются обе процедуры, причем осуществляются идентично. «В случае описания мы (гуманитарии – О.С.) фиксируем ее феноменологию, в объяснении – рассматриваем механизмы поведения и деятельности, раскрывая социальные образцы и нормативы их воспроизведения. Соотношения того и другого не тривиально, ибо здесь действует принцип дополнительности, который успешно работает как при анализе квантовомеханических, так и социальных явлений»15.
Категории «описания» и «объяснения» изучаемых событий заставляют обратить внимание на фактор субъективности, который может рассматриваться в двух аспектах.
Во-первых, историк работает с историческими источниками, прежде всего с текстами, в которых скрыта индивидуальность автора. Авторы источников могли сообщать неадекватные сведения в силу разных причин, которые проистекают из свободы воли человека. Иначе говоря, «авторы источников могли допустить сознательное искажение информации, проявить известную пристрастность, тенденциозность. Их позиция могла зависеть от их мирских, а именно экономических и политических интересов, а также от их общего мировоззрения»16. Любой исторический текст несет на себе отпечаток внутреннего мира его создателя, в тексте отражаются его социокультурные, политические, религиозные предпочтения.
Во-вторых, категория «объяснения» скрывает в себе вопрос «почему» (почему произошло интересующее нас событие). Характер причинности яв-
14Бак Д.П., Кузнецова Н.И., Филатов В.П. Границы интерпретации в гуманитарном и естественном знании // Вопросы философии. – С. 144.
15Там же.
16Хвостова К.В., Финн В.К. Проблемы исторического познания в свете современных междисциплинарных исследований. - М.: Российский гос. ун-т, 1997. – С.159.
23
лений в естественных науках и гуманитарных науках различен. Понятие причины какого-то явления в естественных науках характеризуется стабильностью связей, их постоянством и проверяемостью в ходе эксперимента.
Историческая наука имеет дело с одноразовыми, уникальными явления-
ми.
Однако принцип объяснения-причинности не отменятся, а скорее связан с «языком происхождения».
Для выявления и формулирования такого рода «одноразовой причинности в историческом исследовании используется язык традиций. Традиция – конструкция историка, важнейший момент его специфической аргументации, с помощью которой он может конкретно ввести свою позицию в ткань исторического дискурса»17.
Традиция, используемая историком, и содержит в себе второй аспект субъективности в историческом исследовании. По сути речь идет о внутреннем мире самого историка, его собственных предпочтениях. Как возникают эти предпочтения, каковы их истоки? Представить себе образ «идеального историка», нейтрального по отношению к той или иной философии истории как к предустановочному горизонту, конечно, возможно. Однако в реальной жизни каждый ученый, в том числе и историк, находится под воздействием философских установок, даже если он не признает их влияния. «Дело в том, что историк, еще до детального ознакомления с аргументацией того или иного рода, уже твердо стоит на определенной метаисторической позиции, и именно она будет определять его отношение как к конкретной исторической аргументации, так и к отбору исторического материала для ее построения»18. Таким образом, философская предустановка историка проявляется уже перед началом исследования.
Влияние философии истории на историка проявляется «в выборе исследовательских приоритетов, таких как культура, социально-экономическая ис-
17Визгин В.П. История и метаистория // Вопросы философии – 1998. - №10. – С.101.
18Визгин В.П. Там же. – С.108.
24
тория, событие, менталитет, цивилизация»19. Этот выбор формирует конкретную исследовательскую ситуацию и влияет на те или иные выводы, которые ученый сделает в результате своего исследования.
С другой стороны, история как научная дисциплина не является какойлибо вечной сущностью, платоновской идеей.
«Она тоже реальность историческая, то есть реальность, помещенная в пространство и время, представленная людьми, которые называют себя историками и таковыми признаются, и воспринимаются как историки самой разнообразной публикой. Нет истории sub specie aeternitis (подобной вечности), чьи письмена оставались бы неизменными, проходя сквозь горнило времени, но есть разнообразная продукция, которую люди, живущие в данную эпоху, договариваются считать историей. Это значит, что, прежде чем быть научной дисциплиной, каковой она себя считает, и каковой она до определенной степени действительно является, история есть социальная практика»20.
Таким образом, история как наука должна не только постоянно осознавать, что она - наука о человеке. Она должна еще и осознавать, что сам историк является человеком, который не может жить и судить как бы вне времени, вне своей эпохи. Предпочтения историка, способ постановки им вопросов всегда зависят от той социально-культурной и политической ситуации, в которой происходило его становление как профессионала и в которой он живет в данное время. Поэтому в афоризме, который приписывается советскому марксистскому историку Покровскому - «История – это настоящее, опрокинутое в прошлое»21- есть определенная доля истины. Его, разумеется, нельзя цинично превращать в сознательный принцип, заставляющий всякий раз переписывать историю в угоду настоящего. Но нельзя не видеть, что настоящее с его проблемами всегда косвенно оказывает влияние на методологию исторического исследования, «которая используется явно или неявно
19Хвостова К.В. История: проблемы познания //Вопросы философии. - 1997. - № 4 . - С. 63.
20Про А. Двенадцать уроков по истории. – С.11.
21Цит. по: Лебедев В. Подлинная история (Можно ли написать историю «как она была на самом деле») // Вопросы философии. – 1996. - №11. –С. 140.
25
любым историком – будь он хоть марксистским, хоть идеалистическим».22 В соответствии с потребностями настоящего и в соответствии с выбранной методологией, вытекающей из усвоенных им господствующих теоретических представлений своего времени, ученый-историк выбирает те вопросы, которые ставит, обращаясь к объекту исследования. Таким образом оказывается, что полученный в результате образ прошлого в той или иной мере носит на себе отпечаток настоящего.
По мере общественного развития историческая наука ставит перед прошлым все новые и новые вопросы, открывая неизвестные до этого страницы истории. Еще в начале 20 века Ш. Сеньобос отмечал, что история «пишется не для того, чтобы рассказывать, и не для того, чтобы доказывать, она пишется для того, чтобы отвечать на вопросы о прошлом, которые напрашиваются при виде общества в его настоящем».23
Таким образом, видение исторического процесса историком, теоретические концепции, им предлагаемые, всегда зависят от того, что принято называть «духом времени». Так, например, нельзя признать случайным возникновение теории цивилизаций именно во второй половине 19 века (Н.Я. Данилевский) и в первой половине 20 века (О.Шпенглер, А. Тойнби). Именно в этот период происходит процесс завершения оформление крупнейших империй новейшего времени, осознавших и обозначивших свою специфичность и вступивших в глобальное противостояние. Теория цивилизаций на абст- рактно-теоретическом уровне отражала и утверждала это различие.
Но верно и другое: обращение представителей школы «Анналов» к изучению менталитетов тоже можно рассматривать как отражение и выражение стремления общества к стабильности - после многочисленных социальных катаклизмов первой половины 20 века. Мировая война, Великий экономический кризис стали новым вызовом для историков, на который «Анналы» ответили изучением не относительно кратких «экономических пе-
22Лебедев В. Там же.
23Про А. Двенадцать уроков по истории. – С. 26.