Материал: Штомпка - Социальные процессы

Обращаясь за доказательствами к конкретным историческим ситуациям, Рюшмейер смело решает и вторую проблему Дюрк­гейма, стараясь не игнорировать исключения из правила, тем более, что таких исключений немало. Во-первых, для многочис­ленных аграрных обществ, весьма распространенных в челове­ческой истории, достаточно типично состояние стагнации. Во-вторых, можно привести целый ряд примеров, когда после пе­риода совершенствования разделения труда этот процесс сверты­вался (падение Римской и Византийской империй, упадок Древ­него Египта и Персии и т.д.). В-третьих, нередко в социальных структурах, находящихся на различных уровнях, наблюдаются противоположные тенденции: централизация и углубление раз­деления труда на правительственном уровне и совершенно иное

165

положение дел на местном — в селах, городах, регионах, где люди зарабатывают себе на жизнь более простыми способами (347; 150). В-четвертых, в современном обществе возникают любопытные ситуации, когда граждане объединяются для выполнения какой-либо общей, объединительной роли, которая оказывается выше и важнее, чем все социальные разделения или индивидуальные предпочтения в области морали и религии (например, протестан­тизм заимствует значительную часть религиозных воззрений у специализированных институтов церкви). В качестве причинных факторов торможения и блокирования процесса дифференциа­ции, приводящих к отклонениям от общей тенденции, могут вы­ступать и ограниченные групповые интересы власть имущих.

Работа Рюшмейера является лишь одним из последних, све­жих примеров того, как «проблема Дюркгейма» и подобные, бо­лее поздние исследовательские программы влияют на теорети­ческие дискуссии, продолжающиеся вот уже почти сто лет.

Обращение к биологическому эволюционизму

Как мы уже отмечали, Конт и Спенсер заимствуют формули­ровку своей основной идеи из биологии, в частности, опираются на наиболее известное положение Чарлза Дарвина (1809—1882) в его фундаментальном исследовании «Происхождение видов» (92). И представители классического эволюционизма в социологии, и большинство неоэволюционистских школ придерживались ско­рее спенсеровского представления об органическом росте, а не дарвиновского естественного отбора. Лишь недавно социология всерьез обратилась к дарвиновскому наследию. Вместо прежних теорий, известных как «теории развития», или «онтогенетические теории» (69; 3) и «теории стадий», или «теории органической диф­ференциации» (82; 13), некоторые неоэволюционисты предложили «теорию естественного отбора» (82; 29) и теории «социокультурно-го изменения» и «селективного сохранения» (245; 236). Их авторы убеждены, что «дарвиновская модель обнаруживает фундаменталь­ные аналитические сходства между биологической и социокулыур­ной эволюцией» (229; 306) и что можно «описывать механизмы социокультурной эволюции по аналогии с дарвиновской моделью случайного изменения и отбора» (245; 264). Фактически главные аналогии и модели, составляющие основу эволюционной теории, были полностью переведены на ее собственный язык.

Рэндалл Коллинз определяет разницу между прежними и но­выми взглядами следующим образом.

166

Если, согласно классической эволюционной теории, общество уподобляется растущему организму, в котором идет постоянная дифференциация на специ­ализированные органы и функции, то новое направление разделяет дарвинов­скую идею о возникновении видов путем изменений и естественного отбора тех форм, которые лучше всего приспосабливаются к окружающим условиям. В первом случае общество рассматривается как единый организм, который растет в течение жизни; во втором — как разнообразные виды (популяции организмов), часть из которых смогла адаптироваться, а часть — нет (82; 13).

Подобное изменение перспективы стимулировало новую вол­ну теоретических поисков. «Эволюционное мышление продви­нулось с периферии социальной теории к ее центру» (69; 3).

Базовый механизм эволюции был определен Дарвином как «удержание благоприятных и отказ от неблагоприятных измене­ний» (92; 81). Логика процесса подчиняется трем принципам: принципу вариации (случайных мутаций в популяции); принципу отбора (борьбы за существование); принципу выживаемости наи­более приспособленных (репродуктивный успех), что приводит к воспроизводству черт, присущих выдержавшим отбор индивидам («наследуемые» характеристики), в будущих поколениях.

Как известно, когда-то в биологии бытовала весьма наивная точка зрения, согласно которой между полностью сформировав­шимися индивидами идет своего рода соревнование, борьба за существование и таким образом производится естественный от­бор. Открытия Иоганна Г. Менделя (1822—1884) привели к пре­дельно абстрактной идеи о генах, участвующих в эволюционной селекции. Нечто похожее наблюдается и в социологической, или «социокулыурной», теории эволюции, где в качестве эволюцио­нирующих рассматриваются уже не популяции или личности, а, скорее, некоторые совокупности абстрактных социальных отно­шений, или, по последней версии, совокупности правил, собран­ных в «системы правил» (69; 261; 96). «Наш подход, — пишут Дитц и Берне, — концентрирует внимание на процессах, благо­даря которым социальные правила отбираются, обобщаются и передаются или репродуцируются... Эволюционные силы влияют на многообразие популяции, а процессы передачи и селекции благоприятствуют некоторым правилам, в результате чего они на­чинают доминировать. Это — репродуктивный успех, или куль­турное соответствие» (96; 263).

И для биологической, и для социологической теорий пока остается открытым вопрос относительно источников первичных изменений (отклонений). Почему элементы популяции столь раз­нообразны и разнородны? Некоторые авторы утверждают, что, «как и Дарвин, современные обществоведы не разбираются в за-

167

конах, управляющих возникновением изменений» (229; 292). Боль­шинство из них ссылаются на инновации, открытия, аберрации, отклонения в поведении, смещения и тому подобные случайные и непредсказуемые факторы. Согласно другой позиции, измене­ния не обязательно имеют случайный характер, они могут быть результатом целенаправленного конструирования, «поиска людьми таких стратегий поведения, которые в чем-то превосходят преж­ние» (245; 247). Более глубокое проникновение в загадку измене­ний принадлежит авторам, которые обращают внимание на эво­люцию систем правил. Том Берне и Томас Дитц предполагают, что изменчивость правил может определяться рядом обстоятельств. (1) Во время социальной передачи правил (учителями) они выра­жаются словесно, что открывает путь к своеобразному смешению формулировок. (2) Любое применение достаточно общих правил | требует их интерпретации, и в этом заключается еще одна пред­посылка для искажения первоначального смысла. (3) Люди до­пускают ошибки и погрешности при формулировании и вы- | полнении правил. (4) Люди активно ищут правила и экспери­ментируют с ними, особенно, если они не удовлетворены теми, которым непосредственно должны подчиняться сейчас. (5) Люди участвуют в игровых и даже ненормативных видах деятельности, которые могут порождать, вырабатывать новые правила, распро­страняющиеся на важные стороны жизни. (6) Всегда есть воз­можность проникновения правил извне — либо через личные контакты, либо через средства массовой информации (69; 264).

Существует еще одна загадка — механизм отбора, т. е. «выбо­рочного воспроизводства образцов поведения и сознания в рам­ках общества» (229; 302). Почему одни элементы наследуются, тогда как другие отбрасываются? «Как среди множества комби­наций, постоянно возникающих в любой популяции, отбираются те, которые сохраняются и институциализируются?» (245; 251). Этот вопрос в действительности заключает в себе три различных вопроса: кто или что служит в качестве движущей силы, произ­водящей отбор? какой критерий используется в процессе отбора? как действует отбор?

Берне и Дитц различают «/?-отбор» («р-селекцию»), сознатель­но осуществляемый власть предержащими, реформаторами, ли­дерами, устанавливающими правила для других; «s-отбор» («S-CG-лекцию»), непреднамеренно производимый посредством принуж­дения или благодаря возможностям, возникающим в установив­шихся структурах; «m-отбор» («/я-селекцию»), который «работа­ет» через естественные, объективные ограничения материально­го окружения. Например, «люди не могут вводить правила, кото-

168

рые нарушают законы физики или биологии» (69; 266—267). Ав­торы подчеркивают важность сознательных, целенаправленных действий человека, что игнорируют или полностью отрицают сто­ронники более механистических версий эволюции.

Что касается адаптивного или воспроизводственного (репро­дуктивного) успеха, т. е. функциональной ценности какого-либо института, правила, образа жизни для выживания и способности к воспроизводству, то, по мнению некоторых авторов, редко бы­вает так, что единственная цель человека — просто выжить или приспособиться. «В человеческом обществе важное значение имеет повышение чувства удовлетворенности или комфорта» (245; 256). Наконец, в качестве конечного критерия можно предположить усиление способностей общества к деятельности, составляющих потенциал его самотрансформации (см. гл. 15).

Способы отбора трактуются весьма широко: от простой дар­виновской «борьбы за существование», затем «борьбы за подкреп­ление» (имеются в виду усилия, затрачиваемые на приобретение вещей, с помощью которых удовлетворяются человеческие по­требности) (229; 297) до «борьбы за удовлетворение», т. е. «благо­приятный баланс удовольствия и страдания» (245; 257). Я пред­ложил бы еще один, может быть, последний способ отбора: «борьбу за деятельность», т. е. за освобождение от негативного принужде­ния и расширение позитивной свободы преобразовывать собст­венное общество (см. гл. 15).

Как откровенно заявляют сторонники неоэволюционистской теории социокультурного отбора, она еще находится «на началь­ной стадии развития в системе социальных наук» (69; 275). Тем не менее эта теория выглядит гораздо более перспективной, чем классический эволюционизм и некоторые «не-дарвинистские» ветви неоэволюционизма, рассмотренные ранее. Ее принципи­альная новизна заключается в отрицании детерминизма, фина-лизма, фатализма, линейности и постепенности. Вместо этого в ней большое значение придается случайности, вероятности, ог­раниченности, открытости процесса, качественным факторам и решающей роли человеческой деятельности. «Для того чтобы до­биться успеха, необходим теоретический синтез эволюционной биологии и социальной науки, равно как более полное и систе­матизированное познание окружающей среды, в том числе куль­турной, условий и исторических превратностей судьбы Homo Sa-piens и его общества» (245; 236).

Последние «воплощения» эволюционизма

Об идее модернизации можно говорить в трех смыслах. В пер­вом, наиболее общем, смысле модернизация — это синоним всех прогрессивных социальных изменений, когда общество движется вперед соответственно принятой шкале улучшений. Подобное тол­кование применимо к любому историческому периоду. Выход из пещер и строительство первых укрытий — столь же явный пример модернизации, как и приход автомобилей на смену лошадиным повозкам или компьютеров на смену пишущим машинкам, если вспомнить сравнительно недавние перемены. Однако такое значе­ние термина «модернизация» здесь нас интересовать не будет, по­скольку оно недостаточно специфично, а кроме того, существуют более удачные термины. Второй смысл, который вкладывается в данное понятие, тождествен «современности», т. е. означает ком­плекс социальных, политических, экономических, культурных и интеллектуальных трансформаций, происходивших на Западе с XVI в. и достигших своего апогея в XIX—XX вв. Сюда включаются процессы индустриализации, урбанизации, рационализации, бю­рократизации, демократизации, доминирующего влияния капита­лизма, распространения индивидуализма и мотивации успеха, ут­верждения разума и науки и многие другие, подробно обсужден­ные в гл. 5. «Модернизация» в этом смысле означает достижение современности, «процесс превращения традиционного, или дотех-нологического общества, по мере его трансформации, в общество, для которого характерны машинная технология, рациональные и секулярные отношения, а также высоко дифференцированные со­циальные структуры» (318; 13). Классические социологические ра­боты по модернизации в этом смысле принадлежат Конту, Спенсе­ру, Марксу, Веберу, Дюркгейму и Теннису.

Наконец, есть еще одно специфическое значение термина «модернизация», относящееся только к отсталым или слабораз­витым обществам и описывающее их усилия, направленные на

170

то, чтобы догнать ведущие, наиболее развитые страны, которые сосуществуют с ними в одном историческом времени, в рамках единого глобального общества. Другими словами, в таком случае понятие «модернизация» описывает движение от периферии к центру современного общества. Ряд специфических подходов к социальным изменениям, известных как теории модернизации, неомодернизации и конвергенции, оперирует термином «модер­низация» именно в этом узком смысле*.

Теории модернизации и конвергенции являются продуктом эпохи, начавшейся после Второй мировой войны. Они отразили сложившееся разделение человеческого общества на три «мира»: «первый мир» развитых индустриальных обществ, включая За­падную Европу и США, к которым вскоре присоединились Япо­ния и «индустриализировавшиеся страны» Дальнего Востока; «вто­рой мир» авторитарных «социалистических» обществ во главе с Советским Союзом, продвигавшимся по пути насильственной индустриализации за счет серьезного социального ущерба; и «тре­тий мир» постколониальных обществ юга и востока, многие из которых задержались в своем развитии на доиндустриальной ста­дии. Как теоретически обосновать, объяснить социальные изме­нения в таких неоднородных и совершенно различных глобаль­ных образований, принимая во внимание растущее взаимовлия­ние и взаимозависимость «первого», «второго» и «третьего» ми­ров? Классические теории модернизации сосредоточили свое вни­мание на контрасте между «первым» и «третьим» мирами, а тео­рия конвергенции, как и недавно возникшие теории посткомму­нистического перехода, главной темой анализа выбрали разрыв между «первым» и «вторым» мирами.

Период популярности обеих теорий в их классической, пер­воначальной форме приходится на 50-е и середину 60-х годов, когда широкую известность получили работы Мариона Леви (240), Эверетт Хаген (175), Талкотта Парсонса (323), Нейла Смелзера (359), Даниэля Лернера (238), Дэвида Аптера (18) и Шмуэля Айзенштадта (105), внесших вклад в теорию модернизации, а также работы Кларка Керра (214), Самуэля Хантингтона (198), Уолта Ростоу (342) в области теории конвергенции. Затем, в 70-х и до середины 80-х годов обе теории были подвергнуты сильнейшей критике, которая порой переходила в их полное отрицание. Но в конце 80-х наблюдается некоторое оживление теории модерни-

* В российской социологической литературе используются также понятия «за­паздывающая модернизация» или «модернизация вдогонку». (Ред.)

171

зации, появляются ее версии под названием «неомодернизация» (411) и «постмодернизация» (14). В начале 90-х годов, после кра­ха коммунизма, теория конвергенции оказалась в центре социо­логических дискуссий в качестве одного из возможных подходов к изучению посткоммунистического периода.

И теория модернизации, и теория конвергенции по праву счи­таются последним словом эволюционистского направления, хотя сначала в поисках теоретических моделей, пригодных для объясне­ния движения от менее развитых к более развитым «мирам», обе теории обратились к эволюционизму, тогда еще доминировавшему в социологических воззрениях на изменения. «Несмотря на новую терминологию, подход теоретиков модернизации к изучению со­циальных изменений в незападных обществах глубоко коренился в теории развития, которая заняла прочное место в социальных на­уках Запада задолго до исхода XIX века» (406; 64).

Представители упомянутых теорий считали, что (1) измене­ния являются однолинейными, и потому менее развитые страны должны пройти тот же путь, по которому идут более развитые государства. Они верили, что (2) изменения необратимы и неиз­бежно ведут процесс развития к определенному финалу — мо­дернизации. С их точки зрения, (3) изменения имеют постепен­ный, накопительный и мирный характер. Они также полагали, что (4) стадии, которые проходят процессы изменения, обяза­тельно последовательны — ни одна из них не может быть пропу­щена, например, «традиционная — переходная — современная» (18), «традиционная — стадия достижения предварительных ус­ловий для начала изменений — начало непрерывного роста — созревание — достижение уровня массового потребления» (342). Теоретики модернизации подчеркивали (5) важность эндогенных, имманентных причин и описывали движущие силы изменений терминами «структурная» и «функциональная дифференциация», «адаптивное совершенствование» и аналогичными эволюционист­скими понятиями. Наконец, (6) они превозносили прогресс, веря, что модернизация принесет всеобщее улучшение социальной жизни и условий человеческого существования. Если суммиро­вать сказанное, то модернизация и конвергенция рассматрива­лись как необходимые, необратимые, эндогенные и в конечном счете благотворные процессы.

Однако уже в этих ранних версиях наблюдались некоторые отклонения от эволюционистских идей, наиболее заметные в теории модернизации. Помимо особого внимания к проблемати­ке «третьего мира» (или «второго мира» в случае теории конвер­генции), большое значение придавалось социальной инженерии

172

и планированию, и, кроме того, иными были представления о конечном результате. В отличие от трактовки процесса как спон­танной тенденции, саморазвивающейся «снизу», сторонники тео­рии модернизации считали, что он начинается и контролируется «сверху» интеллектуальной и политической элитой, которая стре­мится вытащить свою страну из отсталости с помощью планиру­емых, целенаправленных действий. При этом в качестве ориен­тира рассматривалось не утопическое общество, а реально суще­ствующие развитые страны западного капиталистического мира. Следовательно, модернизация есть нечто совершенно иное, не­жели спонтанное развитие в прогрессивном направлении. Она означает осознанное копирование западных обществ, выступаю­щих в качестве «стран-образцов» (41), «стран, на которые ссыла­ются» и которые «устанавливают скорость движения» (408). «Мо­дернизация не является самоподдерживаемым, самопрогресси­рующим процессом. Скорее, это перенесение образцов, моделей и достижений развитых стран в свои собственные» (77; 257).

Концепция модернизации

Концепция модернизации, специфически адаптированная в 50-х и 60-х годах упомянутыми выше теориями, имела три опре­деления: историческое, релятивистское и аналитическое.

В исторических дефинициях она рассматривается как сино­ним вестернизации или американизации и оценивается как дви­жение к существующим на конкретной территории и в конкрет­ное время обществам. Вот что, например, пишет Шмуэль Айзен-штадт: «Исторически модернизация есть процесс изменений, ве­дущих к двум типам социальных, экономических и политических систем, которые сложились в Западной Европе и Северной Аме­рике в период между XVII и XIX веками и распространились на другие страны и континенты» (104; 1). Аналогичное определение дает Вильберт Мур: «Модернизация является тотальной транс­формацией традиционного домодернистского общества в такую социальную организацию, которая характерна для «продвинутых», экономически процветающих и в политическом плане относи­тельно стабильных наций Запада» (304; 89). Подобный подход наиболее подвержен заблуждениям этноцентризма.

Эта опасность частично минует релятивистские дефиниции, которые не затрагивают специфические пространственные или временные параметры, а сосредоточивают внимание на сущнос­ти процесса, где и когда бы он ни происходил. «Модернизация не

173

является hic et nunc современности. С точки зрения мирового исторического процесса, она имеет отношение к инновациям в моральных, этических, технологических и социальных установ­ках, которые вносят свой вклад в улучшение условий человечес­кого существования» (408; 134). Подобным образом рассуждает Симон Чодак: «Модернизация — это важный момент в развитии обществ — момент, когда предпринимаются совокупные усилия для достижения более высоких желаемых стандартов» (77; 256). В релятивистском смысле модернизация означает целенаправлен­ные попытки, осуществляемые либо большинством населения, либо элитой для того, чтобы превзойти современные стандарты. Но эти стандарты могут варьировать. «Эпицентры» модерниза­ции не закреплены в каких-то обществах раз и навсегда, напро­тив, они меняются. Эдвард Тиракьян прослеживает перемещение таких «эпицентров» от «колыбели цивилизации» — Греции и Из­раиля, через Древний Рим, северную и северо-западную Европу во времена Средневековья к Соединенным Штатам Америки и современным государствам Дальнего Востока. По его мнению, в будущем возможен возврат к объединенной Европе (408).

Дефиниции, используемые в анализе, стали более специфи­ческими, чем дефиниции, с помощью которых пытаются описы­вать параметры современного общества, намеренно помещаемо­го в домодернистское, традиционное окружение. Некоторые ана­литические дефиниции затрагивают структурные аспекты. Так, Нейл Смелзер описывает модернизацию как комплексное, много­мерное смещение, охватывающее шесть областей. В экономике отмечаются (1) появление новых технологий; (2) движение от сель­ского хозяйства как средства к существованию к коммерческому сельскому хозяйству; (3) замена использования мускульной силы человека и животных «неодушевленной» энергией и механизма­ми; (4) распространение городских типов поселений и простран­ственная концентрация рабочей силы. В политической сфере модернизация означает переход от авторитета вождя племени к системе избирательного права, представительства, политических партий и демократического правления. В сфере образования под модернизацией мыслятся ликвидация неграмотности, рост цен­ности знаний и квалифицированного труда. В религиозной сфере она выражается в освобождении от влияния церкви; в области семейно-брачных отношений — в ослаблении внутрисемейных связей и все большей функциональной специализации семьи; в области стратификации — в усилении значения мобильности, индивидуального успеха и ослаблении предписаний в зависимос­ти от занимаемого положения (362; 747—748).

174

Ряд аналитиков придерживаются скорее психологической по­зиции. Они выводят специфический тип личности, который, по их мнению, характерен для современных обществ. «Современная личность» описана в гл. 5 как особое сочетание свойств, вклю­чающее: (1) независимость от традиционных авторитетов, анти-догматизм мышления, (2) внимание к общественным проблемам, (3) способность приобретать новый опыт, (4) вера в науку и ра­зум, (5) устремленность к будущему, умение воздерживаться от удовольствий, (6) высокий уровень образовательных, культурных и профессиональных притязаний (200; 201). Модернизация в этой сфере (сфере личности) означает приближение к такому сочета­нию свойств, характеристик и предполагает подавление противо­положных, традиционных черт. В итоге современная личность проявляет способность ориентироваться в расширяющемся со­циальном пространстве; внутреннюю гибкость, разнообразие ин­тересов, большее понимание ценности самосовершенствования и осознание настоящего как «особо значимого временного изме­рения человеческого существования» (109; 226).