Материал: Штомпка - Социальные процессы

Механизмы модернизации

Что движет слаборазвитые общества к современности? Каков причинный механизм этого движения? На сей счет существует несколько гипотез.

Некоторые авторы рассуждают с позиций традиционного эво­люционизма (спенсеровского или дюркгеймовского толка), пред­лагая собственную картину роста. Структурная и функциональ­ная дифференциация (а конкретнее, разделение труда) — неиз­бежный «естественный» процесс. Он может быть замедлен или даже временно приостановлен, но в конце концов продолжится вновь. Если принять данную точку зрения, то главной задачей становится выявление факторов, тормозящих дифференциацию слаборазвитых обществ. Собственно, задача политиков и заклю­чается в устранении подобных препятствий. В основе таких умо­заключений лежит предположение о том, что общества спо­собны трансформироваться только в том случае, если этот про­цесс не тормозится. Причем, считается, что толчок к модерниза­ции исходит «снизу», возникая спонтанно. Политической элите остается лишь устранить барьеры, которые охраняют традицион­ные, отсталые структуры, институты и организационные модели. В других гипотезах используются эволюционные рассуждения в духе дарвинизма, т. е. идеи вариативности и выживания наибо-

175

лее приспособленных. В борьбе обществ (культур, экономик, ор­ганизационных форм, военных систем) модернизация позволяет лучше адаптироваться, действовать эффективнее, удовлетворять более разнообразные потребности большего числа людей и на более высоком уровне. Предпосылкой модернизации является сосуществование различных обществ. Те, кто отстает в своем раз­витии, вынуждены модернизироваться, в противном случае они терпят поражение. Процесс адаптации может подталкиваться «сни­зу» и осуществляться постепенно, но тогда он идет очень медлен­но. Ускорить его способна образованная политическая элита, которая осознает необходимость реформирования общества. Она начинает преобразования «сверху», подкрепляя их пропагандист­скими кампаниями, объясняя широким массам выгоды, которые сулит модернизация.

Осознание преимуществ современной модели бытия по срав­нению с традиционными происходит спонтанно, благодаря «де­монстрационному эффекту» «продвинутых» обществ с их более высокими стандартами жизни, изобилием и личной свободой. Жители отсталых стран постигают плюсы модернизации двояким способом: непосредственно, лично или опосредованно, через пере­дачу опыта миссионерами. Первый способ распространяется в ре­зультате улучшения связей, расширения деловых поездок, туризма и т.д. Что касается второго способа — опосредованного миссио­нерской деятельностью, то здесь огромную роль (особенно в пока­зе преимуществ) играют средства массовой информации и теле­коммуникаций, начиная фильмами Голливуда и кончая спутни­ковым ТВ. Тяга широких масс к модернизации зачастую идет вразрез с интересами облеченной властью политической элиты. В такой ситуации создаются предпосылки для появления новой элиты, которая побеждает консерваторов и приступает к реали­зации накопленного реформаторского потенциала общества.

Весьма специфический механизм модернизации предлагает теория конвергенции. Ее классическая версия (К. Керр, С. Хан­тингтон, У. Ростоу и другие) приближается к технологическому детерминизму. Так, провозглашается, что доминирующая техно­логия обусловливает специфические формы социальной органи­зации, политической жизни, культурных образцов, норм и пра­вил повседневной жизни и даже верований и отношений. Пред­полагается, что технология имеет собственную, имманентную логику развития, которая приводится в действие последователь­ностью открытий и инноваций. Новейшие технологии рано или поздно влекут за собой появление синдрома современности, что выражается во все большем сходстве и даже единообразии раз-

176

личных обществ и сглаживании местной специфики. Как отмеча­ет Джон Голдторп, «по мере того, как индустриализм продвигает­ся вперед и постепенно становится мировым явлением, диапазон жизнеспособных институциональных структур и столь же жизне­способных систем ценностей и верований неизбежно сокращает­ся. Все общества, независимо от того, каким путем они вошли в индустриальный мир, будут приближаться к чисто индустриаль­ной форме» (158; 263). А вот мнение Хантингтона: «Модерниза­ция — это процесс, ведущий к однородности. Если традицион­ные общества невероятно разнообразны и объединяет их только отсутствие современных черт, то современные общества облада­ют одинаковым набором основных качеств. Модернизация по­рождает тенденцию к сходству обществ» (199; 31).

В ходе эмпирических исследований, проведенных в 70-х го­дах, изучались те сферы, в которых наблюдалась подобная уни­фикация. К ним относились: профессиональная структура, при­способленная к потребностям промышленного производства; де­мографическая структура с характерным для нее низким уровнем рождаемости и ростом продолжительности жизни; переход от расширенной к нуклеарной семье; новые формы массового обра­зования; предприятия как общая форма организации рабочей силы; увеличение дохода на душу населения; потребительские рынки; демократизация политической жизни (446; 356). Однако срав­нительные исследования выявили наличие существенных расхож­дений в странах с примерно одинаковым уровнем промышлен­ного развития, особенно с различными политическими система­ми. Некоторые авторы, объясняя данное противоречие, утверж­дают, что конвергенция охватывает лишь центр, сердцевину ин­дустриального общества, оставляя широкие возможности для ди­вергенции. Этот центр включает систему заводского производст­ва, стратификацию, основанную на комплексном и всеобъемлю­щем разделении труда и степени мастерства, широкую коммер­циализацию сферы товаров и услуг и циркуляцию их через ры­нок, образовательную систему, способствующую заполнению раз­нообразных ниш в стратификационной системе и системе заня­тости (127; 146).

Критика идеи модернизации

Идея модернизации подверглась серьезной критике в конце 60-х и в 70-х годах как с эмпирической точки зрения, поскольку многие ее утверждения противоречили очевидным историческим

177

12-154

фактам, так и в теоретическом плане. Отмечалось, что попытки модернизировать общество чаще всего не приводят к обещанным результатам. Нищету в отсталых странах преодолеть не удалось, более того, ее масштабы даже увеличились. Не только не исчез­ли, но и широко распространились авторитарные и диктаторские режимы, обычным явлением стали войны и народные волнения, возникли и новые формы религиозного фундаментализма, наци­онализма, фракционализма (групповщины) и регионализма, про­должалось идеологическое давление.

Наблюдались также многочисленные негативные побочные эффекты модернизации. Уничтожение традиционных институтов и жизненных укладов нередко влекло за собой социальную дез* организацию, хаос и аномию, рост девиантного поведения и пре* ступности. Дисгармония в экономике и несинхронность измене­ний в различных подсистемах общества приводили к неэффек­тивным, пустым тратам, причиняли ущерб. Как подтверждает информированный наблюдатель, «все это не стимулировало (осо­бенно в политической области) развитие институциональных сис­тем, способных адаптироваться к продолжающимся изменениям; новым проблемам и требованиям» (103; 435).

Были признаны неприемлемыми и теоретические обоснования идеи модернизации. Прежде всего подчеркивалась возможность многолинейного развития, когда модернизация осуществляется раз­ными путями в зависимости от стартовых позиций тех или иных обществ и проблем, с которыми они сталкиваются (104; 2).

Критики указывали на ошибочность прямого противопостав­ления традиции и современности и приводили примеры преиму­ществ традиционализма в некоторых областях. «Не только совре­менные общества включают в себя многие традиционные эле­менты, но и традиционные общества, в свою очередь, нередко обладают такими чертами, которые обычно считаются современ­ными. Кроме того, модернизация способна усиливать традицию» (199; 36). «Традиционные символы и формы лидерства могут ока­заться жизненно важной частью ценностной системы, на кото­рой основывается модернизация» (170; 352).

Оппоненты теории модернизации отмечали большую роль внеш­него, глобального контекста и внутренних причин. «Любое теоре­тическое обоснование, которое не учитывает такие значимые пере­менные, как влияние войн, завоеваний, колониального господства, международных, политических или военных отношений, торговли и межнационального потока капиталов, не может рассчитывать на объяснение происхождения этих обществ и природы их борьбы за политическую и экономическую независимость» (406; 74).

178

Была поставлена под сомнение и строгая последовательность стадий модернизации: «Те, что пришли позднее, могут (и это впол­не доказуемо) быстро модернизироваться благодаря революци­онным средствам, а также опыту и технологиям, которые они заимствуют у своих предшественников. Таким образом, весь про­цесс может быть сокращен. Предположение о строгой последо­вательности фаз (предварительное состояние, начальная фаза, переход к зрелости и т. п.), которые должны пройти все общест­ва, похоже, ошибочно» (199; 38).

Наконец, была поставлена под сомнение и этноцентрист-ская, ориентированная на Запад, концепция целей модерниза­ции, поскольку «многие новые современные государства ус­пешно развиваются не по пути европейских национальных го­сударств» (109; 236).

Вследствие всей этой критики теория модернизации была от­вергнута, по крайней мере на некоторое время.

Неверными оказались и исторические предсказания теории конвергенции. «Становится все более очевидным тот факт, что разнообразие институтов, существующих в современных общест­вах, причем не только модернизирующихся или переживающих переходный период, но и развитых, и даже высоко развитых, весь­ма велико» (110; 422). Доминирующей чертой современных об­ществ является не сходство, а различие, так что модернизация не может рассматриваться как единая и окончательная стадия эво­люции всех обществ.

Теории неомодернизации и неоконвергенции

С 80-х годов началась полоса возрождения теории модерниза­ции (408), а с 1989 г. она сосредоточивается на попытках пост­коммунистических обществ «войти», или «вернуться», в Европу (т. е. в современный западный мир). Оказалось, что данная тео­рия может быть полезной для понимания этих новых историчес­ких процессов, и потому «игнорировать понятие модернизации в настоящее время было бы такой же роковой ошибкой, как и ста­вить ее в центр внимания при изучении социальных изменений, происходивших в 60-х годах» (408; 132). В ответ на призыв «воз­родить исследования модернизации» (109; 239) были выдвинуты проекты «теории неомодернизации» (411) и «теории постмодер­низма» (14). Реанимированная и пересмотренная теория модер­низации учла опыт посткоммунистического мира и действитель­но видоизменила, смягчила свои ключевые положения.

179

12*

Наиболее важные различия между процессами модернизации в «третьем мире» и в посткоммунистическом «втором мире», долж­но быть, обусловлены «реальным социализмом». Если постколо­ниальные страны представляли собой обычно традиционные, досовременные общества, то в Советском Союзе и Восточной Европе официальная идеология и высоко политизированная, цент­рализованная и плановая экономика в течение многих десятиле­тий направлялись в процесс модернизации «сверху». В результате то, что было достигнуто, оказалось весьма далеким от «истинной современности». Это, скорее, «ложная современность», под кото­рой я подразумеваю несогласованное, дисгармоничное, внутренне противоречивое сочетание трех компонентов: 1) современных черт в отдельных областях общественной жизни; 2) традиционных, домодернистских характеристик во многих других областях и 3) всего того, что облачали в изысканные одежды, призванные ими­тировать современную западную действительность.

Рассмотрим каждый из трех указанных компонентов. Первый включает в себя навязанную индустриализацию с ее явным кре­ном в сторону тяжелой промышленности; сдвиг от сельскохозяй­ственного к индустриальному сектору; широкую пролетаризацию; хаотическую урбанизацию; жесткий контроль над жизнью насе­ления со стороны бюрократического административного аппара­та, полиции и армии; сильное автократическое государство. На­лицо и все побочные эффекты, выраженные иногда в крайней форме: загрязнение и разрушение окружающей среды, распыле­ние ресурсов, аномия и апатия населения. То, что было упущено, отсутствует и по сей день, а именно: частная собственность; ра­циональная организация производства; функционирующий ры­нок; верховенство закона; широкие возможности выбора товаров и услуг для потребителя; «абстрактные системы» типа телекомму­никаций, авиалиний, дорожных сетей, банковских инфраструк­тур (152); крепкая предпринимательская элита и средние классы; прочно укоренившаяся трудовая этика и индивидуализм; плюра­листическая демократия. Каким-то образом эти общества умуд­рились сконцентрировать в себе все худшие, кошмарные черты современности, не обретя при этом ни одной из лучших. Они оплачивают издержки, не получая прибылей. Столь странное, если не сказать шизоидное, наследство все еще имеет место и, вероят­но, сохранится в течение жизни целого поколения или даже не­скольких поколений.

Наряду с имитацией современности в странах Восточной Ев­ропы, сжатых тисками единого социалистического блока все эти десятилетия, обнаруживаются и некоторые архаичные черты, свой-

180

ственные традиционным обществам. Внутренние автократичес­кие режимы и внешнее имперское господство подавили все ис­покон веков существовавшие разногласия, привели к «липовой» однородности и консенсусу, а по сути — к атрофии «гражданско­го общества». Этническая, региональная, религиозная специфи­ка просто исчезла. С падением советской империи и началом внутренней либерализации возродились так до конца и не унич­тоженные прежние отношения, предпочтения и привязаннос­ти. Причем не только раскололся сам блок как целое, но и в каждой стране началось размежевание, вновь вспыхнули сдер­живавшиеся до поры до времени старые национальные, этничес­кие, региональные конфликты. Объединяющий эффект капита­лизма, рынка и демократии не действовал, и как только рухнули искусственные преграды, досовременный уродливый лик Со­ветского Союза и восточноевропейских обществ открылся со всей очевидностью.

Наконец, существует странный феномен символического, приукрашивающего облачения, который смущает и вводит иног­да в заблуждение западных наблюдателей: конституции, парла­менты, выборы, референдумы, местное самоуправление и т.д. Те, кто с ними сталкивался, отлично знают, какая это все ерунда и какую инструментальную роль выполняет. «Конституция и вы­боры должны лишь свидетельствовать, что тоталитарные режимы соответствуют требованиям современной эпохи» (111; 34).

Сказанное объясняет, почему необходимо серьезно продумать новую концепцию современности и теорию модернизации. Та­кие усилия уже предпринимаются. В частности, пересматривают­ся следующие положения.

1. В качестве движущей силы модернизации уже не рассмат­ривается политическая элита, действующая «сверху». В центр внимания ставится мобилизация масс, т. е. деятельность «снизу», которая часто противостоит инертному и консервативному пра­вительству. Главными агентами модернизации ныне признаются спонтанные общественные движения и харизматические лидеры.

2. Модернизация больше не трактуется как решение, приня­тое образованной элитой и навязанное сопротивляющемуся на­селению, которое цепляется за традиционные ценности и ук­лад жизни (так было в большинстве стран «третьего мира»). Речь идет теперь о массовом стремлении граждан изменить условия своего существования в соответствии с западными стандартами под влиянием средств массовой коммуникации или личных кон­тактов.

181

3. На смену акцентирования эндогенных, имманентных фак­торов модернизации приходит осознание роли экзогенных фак­торов, включая мировую геополитическую расстановку сил, внеш­нюю экономическую и финансовую поддержку, открытость меж­дународных рынков и, последнее по месту, но не по важнос­ти — доступность убедительных идеологических средств: полити­ческих, социальных доктрин и теорий, обосновывающих и под­держивающих современные ценности (например, индивидуализм, дисциплину, трудовую этику, способность полагаться на себя, ответственность, разум, науку, прогресс, свободу).

4. Вместо единой, универсальной модели современности, ко­торую в качестве образца должны были бы брать на вооружение отсталые общества (в классической теории это чаще всего модель США), вводятся идея «движущихся эпицентров современности» и как венец ее — понятие «образцовые общества» (408). Постком­мунистические страны совсем не обязательно должны следовать американской модели, да и в целом западная модель развития — не единственный образец, которому нужно подражать во всем. В качестве весьма приемлемых примеров все чаще называются Япо­ния и «азиатские тигры».

5. Унифицированный процесс модернизации заменяется ее более разнообразным, многоликим процессом. Все яснее осозна­ется, что темпы, ритм и последствия модернизации в различных областях социальной жизни различны и что в действительности наблюдается отсутствие синхронности в усилиях по модерниза­ции. Ральф Дарендорф предостерегает против «дилеммы трех ча­сов», обращенных циферблатом к посткоммунистическим стра­нам. Если для осуществления конституционной реформы может быть достаточно шести месяцев, то в экономической сфере мо­жет не хватить и шести лет. На уровне глубинных пластов жизни, отношений и ценностей, составляющих современное «граждан­ское общество», обновление затронет несколько поколений (91).

6. В целом картина модернизации становится менее оптимис­тичной, при этом четко прослеживается стремление избежать наивного волюнтаризма некоторых ранних теорий. Опыт постком­мунистических обществ однозначно свидетельствует о том, что не все возможно и достижимо и не все зависит от простой поли­тической воли. В связи с этим гораздо больше внимания обраща­ется на преграды, барьеры, «трения» (120; 394), а также на неиз­бежные отступления, попятные ходы и даже провалы на пути модернизации.

7. Если раньше эффективность модернизации выводилась почти исключительно из экономического роста, то теперь при-

182

знается важная роль ценностей, отношений, символических смыс­лов и культурных кодов, короче говоря, того «неуловимого и не-ошутимого» (392), без которого модернизация не может быть ус­пешной. Классическое понятие «современная личность» не рас­сматривается более как символ желаемого эффекта процесса мо­дернизации, а признается, скорее, непременным условием эко­номического старта.