Материал: Штомпка - Социальные процессы

8. Антитрадиционалистские рефлексии ранних теорий кор­ректируются теперь указанием на то, что местные традиции мо­гут таить в себе важные модернизационные потенции. Посколь­ку отказ от традиций может спровоцировать мощное сопротивле­ние, постольку предлагается использовать их. Необходимо выяв­лять «традиции модернизации» и брать их на вооружение для даль­нейших преобразований. Это особенно уместно делать в бывших социалистических странах, которые в своей истории, до периода «ложной современности», уже переживали времена капиталисти­ческого развития и демократической эволюции (например, Чехо­словакия, Польша между мировыми войнами).

9. Характер внутренне расколотых посткоммунистических об­ществ, где присутствуют отдельные «островки современности», порожденной процессами индустриализации и урбанизации, и обширные районы, отмеченные архаикой (в отношениях, жиз­ненных укладах, политических институтах, классовом составе и т.д.), выдвигает на первый план вопрос: что делать с этим насле­дием «реального социализма», например, с огромной государст­венной собственностью и нередко устаревшими государственны­ми предприятиями? Основная дискуссия развертывается между сторонниками «большого скачка» (Сакс, Аслунд, Бальцерович), выступающими за полную ликвидацию экономических, полити­ческих и культурных «пережитков социализма» и призывающими начать модернизацию с нуля, и сторонниками «постепенности», которые хотели бы спасти то, что еще сохранилось, ценой более медленных реформ. Поскольку аргументы с обеих сторон доста­точно весомы, постольку решение вопроса остается открытым.

10. Последним фактором, который усложняет и, может быть, даже затрудняет нынешнюю ситуацию с модернизацией в постком­мунистических странах по сравнению со странами «третьего мира» после Второй мировой войны, является идеологический климат, господствующий в «обществах-моделях» развитого Запада. В конце XX в. эра «триумфа современности» с ее процветанием, оптимиз­мом и экспансионизмом, похоже, уже закончилась. Лейтмотивом социального сознания становится кризис, а не прогресс (195). Очевидность побочных результатов и непреднамеренных «эффек-

183

тов бумеранга» современности приводит к разочарованию, разру­шает иллюзии и вызывает чувство отрицания, отвержения. На теоретическом уровне «пост-модернизм» становится сегодня все более модным. Похоже, что как раз в тот момент, когда западные J общества, утомленные путешествием, готовы соскочить с поезда современности, посткоммунистический Восток отчаянно пыта­ется взобраться на него. В этой ситуации совсем не просто найти приемлемую идеологическую опору для тех усилий по модерни­зации, которые предпринимаются под эгидой либеральной демо­кратии и рыночной экономики, — единственно приемлемому направлению, если, конечно, мы не будем рассчитывать на фа­шистскую альтернативу или на некий туманный и мистифициро­ванный «третий путь». Анализ этого обстоятельства должен най- | ти свое место в пересматриваемой теории модернизации.

Таким образом, теория неомодернизации освободилась от всех наслоений эволюционизма и теории развития; она уже не наста­ивает ни на какой-либо единственной, конечной цели, ни на необратимом характере исторических изменений. Модернизация рассматривается как исторически ограниченный процесс, узако­нивающий институты и ценности современности: демократию, рынок, образование, разумное администрирование, самодисцип­лину, трудовую этику и т.д. Стать современными (или избежать «ложной современности») до сих пор является жизненно важной задачей для посткоммунистических обществ.

Большинство вопросов, которые мы сейчас обсудили, каса­ются и теории конвергенции. Но ряд ее особенностей все же требует краткого комментария. Как мы уже отмечали, в центре внимания рассматриваемой теории находится тема разрыва меж­ду «первым» и «вторым» мирами. Ее сторонники утверждают, что технологическая «логика индустриализма» неизбежно приведет к взаимному сближению экономической, политической и культур­ной сфер этих миров.

Из факта падения коммунизма можно вынести по меньшей мере три урока, которые ставят под сомнение важнейшие прин­ципы теории конвергенции. Во-первых, идея взаимного обмена оказалась просто неверной. Вместо дружественных отношений между двумя системами, когда каждая старается перенять что-то у своего партнера и в результате возникает некая «третья форма» нового социально-политического режима, мы являемся свидете­лями тотального однонаправленного процесса, в котором неиз­менно доминируют западные модели, в конце концов одержи­вающие победу. Во-вторых, теория конвергенции включала в себя

184

идею мирного, постепенного смешения компонентов обеих сис­тем и не предусматривала ни неожиданного распада, ни оконча­тельного падения коммунистического мира. Ее авторы предпола­гали медленную эволюцию «реального социализма» с заимство­ванием западных образцов, а не быструю революцию. В-третьих, наиболее мощным фактором, вызвавшим столь радикальные сдви­ги, явился психологический фактор надежды, сформировавший­ся благодаря «демонстрационному эффекту» западных стандар­тов. Дело не в том, что социалистические страны стали техноло­гически модернизированными, а в том, что их недостаточно раз­витые технологии стали более невыносимыми в условиях глоба­лизации конкуренции, в условиях, когда благодаря потоку ин­формации, людей, образов и идей открылись окна в мир.

Пример теорий модернизации и конвергенции показывает, как исторические события могут дать мощный стимул для пере­осмысления, переработки и фундаментального пересмотра тех социологических теорий изменения, которые имеют непосредст­венно практическое (историческое) значение. И теория модер­низации, и теория конвергенции вновь обрели жизнеспособность в новых исторических условиях, служа теперь в качестве вполне пригодных средств истолкования и конструирования феномена посткоммунистического переходного периода.

Логика циклических теорий

Подход теории циклов к историческому процессу отличается от эволюционистского. Согласно этому подходу, история перио­дически исчерпывает свой потенциал и временно возвращается к началу процесса, т. е. она обратима, повторяема. Социальное и историческое развитие идет не по прямой, а, скорее, по кругу.

Как и все исторические концепции, циклическая теория так­же опирается на аналогии или метафоры, базирующиеся на здра­вом смысле. Она обращается к широко известным явлениям по­вседневной жизни.

1. Существуют очевидные астрономические циклы: день и ночь (работа и сон), фазы луны (приливы), времена года (периоды ве­гетации, ритм сельскохозяйственных работ, дни отдыха в совре­менном обществе).

2. Существуют биологические циклы, имеющие важные пос­ледствия для социальной жизни: рождение, детство, юношество, зрелость, старость, смерть (возникновение и затухание активного участия в социальной жизни, отмеченного такими датами, как поступление в школу, получение первой работы, основание се­мьи, рождение детей, уход на пенсию).

3. Существуют отчетливо воспринимаемые политические, экономические и социальные циклы на макрошкале: правитель­ства приходят и уходят, за упадком следует подъем, периоды про­цветания сменяются временами кризиса, международная напря­женность чередуется с периодами разрядки и ослабления напря­женности, социальные беспорядки переходят в периоды долгой стабильности.

4. Существуют отчетливые циклы на макрошкале повседнев­ной жизни: ежедневный ритм семейных событий, недельный ритм рабочих и выходных дней, годовой ритм праздников и дней от­дыха. Словом, если прибегнуть к поэтической идиоме Питирима Сорокина, «великая симфония социальной жизни «исчисляется» множеством раздельных процессов, каждый из которых течет

186

волнообразно, сменяется в пространстве и времени и происходит одновременно в пространстве и времени, периодически и непере-одически, после длительных или коротких интервалов» (367; I, 170).

Прежде чем обратиться к актуальным примерам циклических теорий, попытаемся более четко объяснить саму концепцию цик­ла. Если в направленном процессе каждая последующая фаза от­личается от любой другой, предшествующей ей во времени, то в циклическом процессе состояние изменяющейся системы в не­которое более позднее время будет таким же, каким оно было в некоторое более раннее время. Эта общая характеристика отно­сится к разнообразным циклическим процессам, каждый из ко­торых обладает более конкретными чертами: диапазоном сходст­ва между повторяющимися состояниями систем; временем, ко­торое разделяет повторяющиеся события; количеством повторе­ний в полном цикле.

Питирим Сорокин предлагает отличать полные циклы от от­носительных.

В полном цикле конечная фаза превращается в первую, и затем цикл начинает­ся заново, проходя по тому же маршруту, по которому он прошел ранее. В относительном цикле направление повторяющегося (возвращающегося) про­цесса не совпадает полностью с направлением серии подобных предшествую­щих процессов. От цикла к циклу наблюдаются некоторые отклонения (367; I, 184-185).

Иначе говоря, процесс может протекать циклически, после­довательно проходя через такие состояния системы, которые в точности повторяют, совпадают с прежними (например, заход солнца). Или процесс может идти по спирали, когда последова­тельные состояния хотя в основе своей схожи, но не идентичны (утренние заторы на дорогах, возрастающие год от года). Восхо­дящая спираль означает повторение процесса на относительно более высоком уровне (циклический прогресс), нисходящая — повторение на относительно более низком уровне (циклический регресс).

Продолжительность цикла может быть короткой или длин­ной, и измеряется она не абсолютно, а лишь в зависимости от типа рассматриваемых процессов. В биологии жизненный цикл бабочки может считаться коротким по сравнению с циклом кита. В социологии дневной цикл семьи — короткий, а цикл жизнен­ной карьеры — длинный. В экономике производственный цикл автомобиля короткий, а корабля — длинный; цикл инвестиций и получения прибыли в торговле потребительскими товарами ко-

187

роткий, а в тяжелой индустрии — гораздо длиннее. В политике цикл парламентских сессий (парламентский календарь) корот­кий, цикл (срок) переизбрания — длинный.

Важно учитывать также, ритмичен или неритмичен цикл. В первом случае интервалы между фазами цикла равны; во втором

— неравны. Если он подчиняется чистой случайности, то речь идет о случайном цикле. Но в основе неритмичного цикла может лежать и некоторая регулярность. Если интервалы становятся существенно короче, то можно говорить об ускоряющемся (убы­стряющемся) цикле (например, научные открытия или техноло­гические инновации в современную эпоху); если же интервалы значительно удлиняются, то имеет место замедление цикла (само­замедляющийся цикл).

Наконец, циклы могут различаться по количеству фаз. Если в цикле лишь две фазы, то это — дихотомический цикл (например, день и ночь, работа и отдых, война и мир, бум и упадок), если три — триадический цикл (например, возникновение — зрелость

— упадок, первородный грех — отпущение — спасение), если больше, то можно говорить о множественном цикле (например, детство —зрелость — старость — смерть в цикле индивидуально­го жизненного пути, мобилизация — рекрутирование — форми­рование лидерства — бюрократизация — демобилизация — рас­пад в «карьере» социального продвижения).

Сторонники циклического образа

Похоже, что циклический образ процессов сформировался в общественном сознании раньше, чем более сложный образ рос­та. Очевидно, такое представление имело место в человеческом восприятии мира задолго до того, как появились систематичес­кие теории. В философии циклический образ восходит к Древней Греции. Аристотель говорил: «То, что уже было, то еще будет; и то, что было сделано, еще будет сделано; и нет ничего нового под солнцем» (цит. по: 367; I, 170). В записях Геродота (V в. до н.э.) дана первая полная схема приложения цикла к политическим режимам: монархия — тирания — олигархия — демократия — охлократия. В работах Полибия (200—118 до н.э.) проводится сход­ная мысль, а именно, что все политические единицы (политии) проходят неизбежные циклы роста, зенита и упадка.

В средние века аналогичные идеи возникали у такого внима­тельного наблюдателя общественной жизни, как Ибн Хальдун (1332—1406), который тоже был убежден в том, что «ничто не

188

ново под солнцем». Он сравнивал циклы цивилизации с жизнен­ными циклами живых организмов: рост — зрелость — старость. Цикл политических режимов длится примерно 100 лет, что рав­нозначно жизни трех поколений. Цикл изменяющихся социаль­ных связей, или солидарностей, типичных для повседневного су­ществования человеческих групп, проходит через три стадии: (1) вначале доминирует сильно развитое чувство солидарности, вы­зываемое трудными условиями кочевой жизни в пустыне; (2) за­тем, с появлением оседлости, когда культуры локализуются и воз­никает достаток, солидарность ослабевает; это приводит (3) к полному разрыву социальных связей и распылению групп, за ко­торыми вновь следует их кристаллизация на основе новых соци­альных уз.

В эпоху Просвещения Джамбаттиста Вико распространил цик­лический образ на всю человеческую историю. Он был, пожалуй, первым, кто предположил (в своей знаменитой «Новой науке», 1725), что социальная жизнь и история могут изучаться наукой и что можно открыть их закономерности. История и общество — это результат человеческих действий, их конечный продукт, и потому они должны быть доступны человеческому познанию, т. е. в принципе познаваемыми. В своем поиске такой историчес­кой регулярности Вико подошел к образу восходящей спирали. Типичный (однотипный) процесс, имеющий место и на всеоб­щем, самом широком уровне человечества, и на конкретных уров­нях частных цивилизаций, культур или обществ, принимает фор­му повторяемости, хотя не абсолютно точное повторение (corsi и ricorsi). Циклы повторяются на все более высоких уровнях с не­которой модификацией. На каждом повороте цикла возникает новый феномен.

Типичный исторический цикл проходит три стадии: (1) анар­хия и дикость; (2) порядок и цивилизация, сопровождаемые вер­ховенством разума и мирной индустрии; (3) упадок цивилизации и возврат к новому варварству. Эти стадии связаны с различными аспектами социальной жизни и формами правления (теократией, аристократией, республикой или монархией), типом законов, ха­рактеристиками языка (иероглифического, символического, мест­ного). Прослеживается также определенная корреляция с доми­нирующим типом человеческого характера: грубый, суровый, бла­годушный, деликатный, распущенный. Вико полагал, что до него человечество прошло два цикла: один — в античности, завершив­шийся падением Рима; и другой — начавшийся с возрождением варварства в средние века и достигший своей финальной фазы в современную ему эпоху. Вико нарисовал мрачную картину кор-

189

румпированных городских масс, эдаких эгоистичных бестий, раз­деленных на фракции и ведущих гражданские войны. «Города начинают превращаться в леса, а леса — в логова и пещеры для людей» (цит. по: 281; 41). Но Вико внес и оптимистическую ноту — постепенно начнется новый цикл, и человечество возродится. Видимо, Вико полагал, что причинный механизм этого регу­лярного цикла — психологический и связан с доминирующими мотивациями и отношениями, закодированными в человеческой природе. «Люди сперва чувствуют необходимость, затем ищут пользы, потом обращаются к удобствам, еще позднее развлекают себя удовольствиями, после чего разлагаются в роскоши и нако­нец сходят с ума и утрачивают свою сущность» (435; 37). Как комментирует Брюс Мазлиш: «Историк до мозга костей, Вико приветствует понятие постоянного изменения и течения вокруг фиксированного полюса человеческой натуры» (281; 41).