Обратимся теперь к образу дождя, который возникает в последних сценах пьесы. Природные явления в литературе всегда отражали внутреннее состояние героя, его душевные переживания, создавали настроение той или иной картины. Символично, что дождь в пьесе начинается с приходом Джима в гости к семье Уингфилдов, словно он приносит непогоду, ненастье в этот тихий дом. В финале пьесы это уже не просто дождь, а настоящий ливень, такой силы, «словно разверзлись небеса».
Дождь, ливень - отражают душевное состояние Лауры. Дождь здесь, словно горькие слезы, которые она пытается сдержать, узнав о том, что Джим любит другую.
Герои Теннесси Уильямса бесконечно одиноки. Им не хватает душевного тепла, доброты, участия. Даже самые близкие и родные люди не понимают и не слышат друг друга.
Одиночество, неприкаянность всех героев пьесы «Стеклянный зверинец» в то же время не являются знаком тупиковости исканий героев. На первый взгляд, последний монолог именно о тупиковости: «Я много странствовал... Я хотел где-нибудь прижиться, но что-то гнало меня все дальше и дальше» (4, с. 151).
Но что гонит Тома по дорогам жизни, что заставляет останавливаться «перед осколками разбитой вдребезги радуги?»
Т. Уильямс в этой пьесе обозначает главную тему своего творчества - тему одиночества в жестоком, безразличном к человеку, антигуманном «постиндустриальном» обществе, разрушающем человеческую личность, лишающем ее перспектив.
В то же время на склоне своей жизни, продолжая философскую линию своих пьес, Уильямс скажет: «Если человек может найти хоть немного тепла и доброты, руку, протянутую через бездну, то он может спастись от холода мира и власти давящего на него разума». Именно эта надежда на преодоление одиночества определяет гуманистический пафос творчества Теннесси Уильямса.
«Трамвай «Желание» - самая сильная и глубоко психологическая драма из тех, что созданы Теннесси Уильямсом. Ее называют классикой американского театра. «Нет сегодня пьесы, которая хоть бы отдаленно могла сравниться с масштабом «Трамвая «Желание», да и не было написано ничего подобного на Западе за всю вторую половину ХХ века», - писал американский критик Джон Саймон (18, с. 111).
Тема американского Юга, крушение благородных традиций и верований, одиночество и гибель героев, бежавших в мир романтических грез, чтобы отгородиться от грубой, безобразной, безжалостной действительности; неизбежная гибель добра и красоты - все эти мотивы и темы, затронутые автором в «Стеклянном зверинце», получают здесь дальнейшее развитие.
Действие пьесы «Трамвай «Желание» разворачивается в одном из кварталов Нового Орлеана. Новый Орлеан - самое сердце американского Юга, экзотический уголок света, город-памятник, город-концерт, который джазовые музыканты называют «раем прямо здесь на земле», город-космополит, где, по мнению Уильямса, «люди разных рас живут вперемежку, а, в общем, довольно дружно». Ритмы «синего пианино» переплетаются тут с уличной разноголосицей». Именно во Французском квартале Нового Орлеана автор пишет эту, ставшую самой известной, знаменитой, пьесу. Сейчас вагон с надписью «Желание» стоит в виде памятника на углу Французского квартала, и около него пешая экскурсия «Нью-Орлеан Теннесси Уильямса» делает привал для снимков на память.
Самое удивительное, что название трамвайного маршрута не имеет отношения к какому бы то ни было желанию. Трамвай ходил до улицы Дезире. Французское имя Desiree превратилось в английское Desire - желание.
Но первая же фраза героини - «Мне сказали сесть в трамвай «Желание», потом сделать пересадку на тот, который называется «Кладбище», проехать шесть кварталов и выйти на Елисейских полях» - придает особое символическое звучание всей образной системе этой пьесе.
Желание и Кладбище оказываются сопряжены как знаки Эроса и Танатоса, недаром своеобразным аккомпанементом любовных сцен становится появление мексиканки, продающей «цветы для мертвых».
И это внутреннее сопряжение Любви и Смерти определяет удивительное напряжение сюжета, который подчинен одной эмоции - желанию. При этом пьеса подчеркнуто бессобытийна. Это позволяет многим исследователям говорить о созвучности настроения уильямсовских пьес чеховской драматургии.
Тема красоты угрожаемой, красоты уничтожаемой, гибнущей - одна из основных у Уильямса, чьей любимой пьесой была «Чайка». В 1981 году он же написал вольное ее переложение - «Записки Тригорина». Под воздействием чеховской «Моей жизни» Уильямс сочинил рассказ «Лоза». Портрет Чехова Уильямс неизменно возил с собой в странствиях по миру. Герой одной его малоизвестной пьесы, молодой писатель на просьбу назвать свое имя кричит: «Чехов! Антон Павлович Чехов!».
Уильямс продолжает традиции Чехова, создавая свой «пластический» театр, противопоставляя внутреннее напряжение внешней бессобытийности.
Даже имя героини, подробно объясняемое в пьесе, вызывает ассоциации с Чеховым. «Вишневый сад в цвету» - так представляет свое имя героиня, «по нему вы и запомните мое имя и фамилию». Бланш Дюбуа - это «белый лес», «белые деревья», что, безусловно, перекликается с чеховским образом уходящей красоты - «вишневым садом», недаром театровед Джон Гасснер называл Бланш «дочерью южного «Вишневого сада».
В таком случает чрезвычайно важно обратить внимание на место действия пьесы. Во вступительной ремарке Уильямс дает характеристику месту действия. «Двухэтажный угловой домик на Елисейских полях в Нью-Орлеане - улице между рекой и железнодорожными путями». Здесь все конкретно и реально достоверно, и в то же время конкретика топографии приобретает особый знаковый характер.
Елисейские поля - это не столько конкретика Нью-Орлеана и даже не отсылка к Парижу, сколько возвращение к первоначальному значению. Элизиум - в античной мифологии прекрасное поле, где живут в блаженстве бессмертные герои; райское место, блаженный уголок.
Имя героини отсылает нас к этому весеннему цветущему саду, райскому месту.
Образы природы обладают глубокой и совершенно уникальной содержательной значимостью. В многовековой культуре человечества укоренено представление о благости и насущности единения человека с природой, об их глубинной и нерасторжимой связанности.
Мотив сада - возделанной и украшенной человеком природы - присутствует в словесности едва ли не всех стран и эпох. Сад нередко символизирует мир в целом. «Сад, - замечает Д.С. Лихачев, - всегда выражает некую философию, представление о мире, отношение человека к природе, это микромир в его идеальном выражении» (40, с. 8).
Но Елисейские поля в Нью-Орлеане лишь улица между рекой и железнодорожными путями. Железная дорога с грохотом поездов, с ревом налетающих локомотивов - символ холодной, бездушной, прагматичной цивилизации, сметающей все на своем пути, стремительной, движущейся вперед; это современное общество, которое ни перед чем не остановится и растопчет даже «вишневый сад в цвету».
Действие «Трамвая «Желание» продолжается с мая по октябрь. Влажно, душно и жарко. Все на пределе, на спусковом крючке, как говорит П. Вайль. «В чеховской средней полосе выстрел оглушает внезапностью, в Нью-Орлеане ничего другого и не ждешь, как неизменного взрыва», - считает он (17, с. 462).
Но характер этого взрыва определяет сам драматург во вступительной ремарке: «Из-за белого, уже набухающего мглой дома небо проглядывает такой несказанной, почти бирюзовой голубизной, от которой на сцену словно входит поэзия, кротко унимающая все то пропащее, порченое, что чувствуется во всей атмосфере здешнего жития. Кажется, так и слышишь, как тепло дышит бурная река...» (1, с. 7).
Но кто становится в образной системе пьесы воплощением этой поэзии? Бланш?
Символично сравнение героини с мотыльком и бабочкой, их жизнь недолговечна. Порхая, они тянутся к яркому огню, он притягивает их к себе, и они сгорают в его пламени.
Для нее дом Ковальских - последнее пристанище. В прошлом у нее бестолковая, трудная, несчастливая жизнь, неудачное замужество, потеря честного имени. Когда-то сестры жили в родовом поместье со знаменитым название «Мечта». Стелла уехала, а Бланш осталась в поместье и боролась за его существование. Но проиграла: не осталось ни «Мечты», ни средств, ни сил. В отчаянии Бланш приезжает к сестре.
«Бланш приходит в дом, где ее собираются убить», - так видел этот образ режиссер киноверсии пьесы. Не меняет сути, что ее не убивают, а увозят в психиатрическую лечебницу, как увезли некогда сестру драматурга, о которой он заботился многие годы. Бланш была любимым персонажем Уильямса.
Как пишет автор, «само ее появление в здешних палестинах кажется сплошным недоразумением. Элегантный белый костюм с пушистым, в талию, жакетом, белая шляпа и перчатки, жемчужные серьги и ожерелье - словно прибыла на коктейль или на чашку чая к светским знакомым, живущим в демократическом районе» (1, с. 9).
Автор не случайно делает своих героев наследниками южных плантаторов. В современной Америке аристократия Юга составляет незначительную часть общества. Она давно не формирует ни мнений, ни вкусов. Уильямс не идеализирует Юг и не противопоставляет его современному миру как совершенное по своей организации общество. Но в аристократке по рождению, южанке Бланш Дюбуа Уильямс воплощает высокие духовные качества, ценимые им более всего: изысканность, хрупкость, ранимость, доброту, чуткость.
Бумажным фонариком, наброшенным на лампочку, Бланш пытается отгородиться от грубой, жесткой действительности, от всех мерзостей жизни. «Не выношу этих голых лампочек. Все равно что сальность или хамская выходка», - говорит Бланш.
Бумажный фонарик то же, что для Тома - кино и для Лауры - стеклянные зверушки, в которых они искали спасения от реального мира. «Я не признаю реализма. Я за магию, - говорит Бланш. - Я хочу нести ее людям. Заставлю их видеть факты не такими, как они есть, а как должно быть в жизни».
Том в пьесе «Стеклянный зверинец» говорит, примерно то же самое: «А у меня - правда, принаряженная иллюзией».
«Правда, принаряженная иллюзией» - сущность концепции «пластического театра».
Знаменательно, что в финале пьесы Стэнли срывает бумажный фонарик с лампочки, словно разрывая Бланш на части, лишая ее последнего убежища, последней надежды, которая помогала ей выжить в этом жестоком мире.
Страх одиночества и смерти бросал Бланш в объятия случайных встречных. От тоски и запустения Бланш искала спасения в физической близости. Любовь оставалась для нее единственной вечной ценностью. Любовь - это нежность и уважение личных связей в мире, где дружеские личные связи хрупки и случайны. «Что противостоит смерти? Желание, любовь», - говорит Бланш. Только осуществить ей это не пришлось. До последнего мгновения борется она за свое место под солнцем. И вот появляется Митч, друг Стэнли. «Вы добрый... а мне сейчас так нужна доброта», - печально произносит Бланш, и сразу становится ясно, что она возлагает на него много надежд.
«Мне нужен покой! Вздохнуть свободно - вот что мне нужно! Да, Митч мне нужен... Если сбудется! Я смогу уйти от вас, не быть больше никому в тягость», - говорит она сестре. Но надеждам ее сбыться не суждено. Бланш одинока и беззащитна перед миром жестокости и насилия.
Стэнли рассказывает Митчу про прошлую жизнь Бланш, про ее любовные похождения в «захудалом отелишке» с интересным название «Фламинго». И Митч отказывается от Бланш, бросает ее.
«Я благодарила Бога, что он послал мне вас... вы казались таким надежным - спасительная расселина в каменных кругах жизни, прибежище, которое не выдаст, - обращается она к Митчу. - Теперь ясно - не мне было просить от жизни так много, не мне было надеяться.» (4, с.251). Бланш гибнет.
И как свидетельство этому появляется неясно вырисовывающаяся фигура слепой торговки жестяными цветами, которые, по словам автора, «бойко идут на похороны».
Мексиканка (в дверях, протягивая Бланш несколько жестяных цветов). Flores. Flores para los muertos...
Бланш (в страхе). Нет, нет, не надо!Пока - не надо! Пока - не надо!.. (4, с.252)
Символично, что именно Бланш слепая торговка в черной шали протягивает цветы, цветы для умерших. Торговка жестяными цветами здесь как олицетворение смерти, скорого трагического конца героини. Этот образ усиливает ощущение надвигающейся, неминуемой беды, которая случится с Бланш.
В пьесе Бланш противостоит Стэнли Ковальский - олицетворение жестокости, попирающей духовные ценности.
Для нее Стэнли - «существо, еще не достигшее той ступени, на которой стоит современный человек», «живая реликвия каменного века». Бланш не приемлет Стэнли, потому что он опровергает все, во что она верит, о чем мечтает. «Стелла, сестра моя! Ведь был же с тех пор все-таки хоть какой-то прогресс! Ведь с такими чудесами, как искусство, поэзия, музыка, пришел же в мир какой-то новый свет. Ведь зародились же в ком-то более высокие чувства! И наш долг - растить их. Не поступаться ими, нести их, как знамя, в нашем походе сквозь тьму, чем бы он ни закончился, куда бы ни завел нас...»(4, с.249).