России «сам-3,6». Таким образом, в два последние дореформенные десятилетия в Воронежской губернии, о которой «Журнал мануфактур и торговли» в 1829 г. писал, что «сия губерния есть одна из хлебороднейших в России, или, можно сказать, хлебороднейшая из всех», средняя урожайность была даже ниже, чем в целом по стране. Более того, если в Европейской России урожайность за указанный отрезок времени стабилизировалась на одном, хотя и очень низком уровне, то в Воронежской губернии она продолжала снижаться.
Итак, в первой половине Х1Х в. ни система полеводства, ни земледельческая техника в Воронежской губернии не претерпели заметных улучшений. Воронежский губернатор в своем отчете за 1859 г. писал, что хлебопашество в губернии, «за исключением весьма немногих помещиков, находится на той же ступени развития, на которой оно было в прошлом столетии».
Это привело к тому, что во второй четверти ХIХ в. в губернии чрезвычайно часто стали повторяться недороды и сильнейшие неурожаи. Так, в 1833 и в 1848 гг. во многих уездах не была возвращена и половина посеянного зерна. Современник тех лет Д. Шелехов писал: «В Тамбовской, Пензенской, Саратовской, Воронежской и в некоторых местах Малороссии, как будто по какому волшебству, исчезло постоянное и неизменное плодородие прежних лет. Уже давно продолжаются там неурожаи, то прекращаясь, то возникая с большею или меньшею жестокостью».
Исследователи отмечают, что Д. Шелехов несколько идеализировал недалекое прошлое названных губерний, утверждая, что там было «постоянное и неизменное плодородие». Неурожаи и недороды были, безусловно, и раньше. Например, в Воронежской губернии очень большой неурожай имел место в 1811 г., когда, по воспоминанию очевидца, «..бедный земледелец помогал нужде своей травоюлебедою». Но поскольку земля и другие производительные силы были тогда менее истощены, то и неурожаи случались
126
реже и по своим последствиям были не так разрушительны, как во второй четверти Х1Х в.
Другим важным сектором экономики Воронежской губернии в первой половине ХIХ в. было животноводство. Все его отрасли имели достаточно большое товарное значение, особенно коневодство и овцеводство. Губерния занимала ведущее положение в российском коневодстве. В 1852 г. в стране было 7 государственных коневодных заводов, из них два находились в с. Хреновом Бобровского уезда (теперь Верхне-Хавский район). Орловские рысаки впервые появились здесь еще в 1778 г., а в 1821 г. их насчитывалось уже около 2 тыс. Они отличались исключительно высокими качествами – резвостью и выносливостью, – и получили общегосударственное распространение. Однако приобрести орловского рысака могли лишь крупные помещики, так как в середине ХIХ в. он оценивался от одной до четырех тысяч рублей. О том, насколько крупным предприятием был Хреновской завод, можно судить по сумме, которую выплатила казна дочери графа А.Г. Орлова-Чесменского в 1845 г. – она составила 1 млн. 714 тыс. 285 р. серебром. Заслуженную известность получила также другая порода лошади, битюга-тяжеловоза, выведенная в с. Шукавка Воро-нежского уезда.
К середине ХIХ в. в Воронежской губернии насчитывалось более 100 частновладельческих заводов, на которых разводилась рысистая лошадь. В 1857 г. в губернии насчитывалось 170 коневодных заводов, принадлежавших помещикам, купцам, казне и отдельным разбогатевшим крестьянам. Общее количество рысаков составляло около 15 тыс. А всего в 1846 г. в Воронежской губернии насчитывалось 552132 лошадей, крупного рогатого скота – 784796 голов, овец – 1707314 (в том числе тонкорунных – 342254), коз – 7830, свиней – 427370. Если взять средние данные о количестве скота, приходившегося на 100 жителей, то в 1846 г. это соотношение выражалось: по лошадям – 33, по крупному рогатому скоту – 47, по овцам – 103.
127
Товарность животноводства крестьянского хозяйства была незначительной у помещичьих крестьян. Несколько больше коров и овец продавали государственные крестьяне. Разведение овец и крупного рогатого скота использовалось для получения и дальнейшей продажи сала, шерсти, шкур. Торговые цели преследовали помещики, разводившие тонкорунных мериносовых овец. Часть шерсти потреблялась воронежскими суконными фабриками; от 30000 до 40000 пудов чистой шерсти каждый год вывозилось в основном в Москву и за границу. Для заграничного торга к Петербургскому порту из Воронежской губернии подвозилось ежегодно и около 175000 овчин; другая половина использовалась внутри губернии.
Таким образом, среди многих губерний Европейской России Воронежская губерния располагала наиболее высоким поголовьем скота. По обеспечению на душу населения лошадьми она занимала 16-е место, крупным рогатым скотом – 18-е, овцами – 11-е место. Структура поголовья свидетельствует о том, что в Воронежской губернии в 1840-х гг. было еще много нераспаханных степных угодий, использовавшихся под пастбища. Не случайно Воронежская губерния по поголовью овец находилась в первом ряду вместе с южными и восточными степными губерниями, а по поголовью крупного рогатого скота – со степными и северозападными губерниями, богатыми пойменными угодьями.
Статистические данные, имеющиеся в распоряжении исследователей, позволяют сделать вывод, что все губернии Чернозёмного центра к середине ХIХ в. были более земледельческими и менее животноводческими, чем Воронежская. Причем северные и южные ее уезды значительно отличались друг от друга по видовому составу стада. Северные уезды, как более земледельческие, имели более высокий процент лошадей и свиней. Южные уезды, располагавшие тогда все ещё крупными массивами нераспаханных степей, использовали естественные угодья под пастбища крупного рогатого и мелкого скота.
128
Отрицательные последствия для животноводства имела распашка целинных земель и уменьшение естественных кормовых угодий. Этот процесс сопровождался относительным, а в ряде случаев и полным сокращением поголовья скота. За 10 лет, с 1846 по 1856 гг., в Воронежской губернии поголовье лошадей сократилось на 8,5 %, стадо крупного рогатого скота – на 22,6 %. Лишь стадо овец и коз увеличилось в абсолютных цифрах на 12,1 %, но по отношению к количеству жителей также сократилось.
Как неизбежное следствие низкого качества и острой нехватки кормов были частые падежи скота. «Ни одна страна во всей Европе не подвержена так часто чуме рогатого скота, как центральные губернии нашего отечества», – писали «Курские ведомости» в 1849 г. В архивном фонде хозяйственного департамента Министерства внутренних дел сохранилась записка, в которой анонимный автор излагал свое видение проблемы: «Местные начальства, побуждаемые личными выгодами и своекорыстными расчетами, в донесениях своих о состоянии вверенных управлению их частей, всемерно стараются представить все в лучшем виде, нежели есть в самом деле, и нередко скрывают зло до тех пор, пока оно не сделается гласным, и когда не представляется уже возможности отвратить или, по крайней мере, облегчить оное». В то же время подавляющее большинство дворянских и буржуазных историков, экономистов и публицистов необоснованно замалчивали несовершенство феодально-крепостнической системы и пытались объяснить деградацию животноводства только неблагоприятными метеорологическими условиями и отсутствием в Воронежской губернии крупных лесных массивов.
Действительно, Воронежская губерния никогда не отличалась лесными богатствами. Те леса, которыми она располагала, были в значительной степени истреблены в период строительства флота при Петре 1 и во время расчистки земли помещиками под барскую запашку. В результате, в губернии к середине ХIХ в. под лесом находилось всего 9,7 %
129
территории. Однако уже для некоторых современников было очевидно, что плохое состояние сельского хозяйства связано также с неизменными спутниками феодальной системы хозяйства: чересполосицей, трехпольем, примитивной техникой и непроизводительным трудом крепостных крестьян.
Итак, к середине XIX в. крепостное сельское хозяйство Воронежской губернии столкнулось с неразрешимыми и взаимосвязанными противоречиями. Для удобрения крайне истощенных от усиленной распашки полей требовалось увеличить поголовье скота. Для этого нужна была искусственная кормовая база, поскольку в результате хищнического хозяйствования помещиков с каждым годом все большая площадь пастбищ превращалась в пашни. Непомерная эксплуатация крестьян и традиционное трехполье делали невозможным создание такой базы и вообще исключали реальный успех в развитии животноводства. Выйти из этого тупика в условиях крепостнической экономики оказалось невозможным.
Традиционные методы повышения дворянами доходности их имений, о которых уже говорилось, в условиях быстро развивавшихся товарно-денежных отношений не давали желаемых результатов. Наоборот, чем сильнее помещики завинчивали пресс феодальной эксплуатации с целью максимального удовлетворения своих стремительно возраставших потребностей, тем дальше они удалялись от поставленной цели. В 1847 г. видный славянофил А.И. Кошелев в «Проекте речи дворянам Рязанской губернии об улучшении быта помещичьих крестьян» писал: «Положение дворянских поместий вообще бедственно; никогда не было столько имений, описанных и назначенных в продажу, как ныне; никогда кредит между дворянством не был бессильнее настоящего времени; никогда дворянство не было более чем ныне, обременено долгами частными и казенными». Нарисованная Кошелевым картина наблюдалась повсеместно, в том числе и в Воронежской губернии.
130