Доллькайм -Коврово 17 - погребение-ингумация. Инвентарь: бронзовые пара фибул типа AIII,61, фибула типа AIV,74, фибула типа AIII, 63, два сосуда-приставки, пять широких стеклянных полусферических «кнопок», в отверстие которых вертикально был вставлен бронзовый стержень с полусферическим навершием, втульчатый топор, удила с бронзовыми обоймицами-держателями повода, нож. Судя по инвентарю, погребение Доллькайм-Коврово 17 датируется по фибулам этапом B1a (20-50 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 27a - ингумация, совершенное под каменной кладкой. Инвентарь: бронзовые фибулы типа AIV,74 и типа AIII,61, нож с серповидным чеканным орнаментом по лезвию, копье. Судя по фибулам, Доллькайм-Коврово 27a датируется этапом B1b (50-70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 27b - урновая кремация под каменной кладкой. Инвентарь: бронзовые гривна с коническими концами (тип Havor), типологически относящаяся к прототипу наиболее раннего варианта гривен группы 2 (этапы B2/C1), браслет со сферо-коническими концами, сосуд- приставка с ручкой, урна с храповатой нижней частью тулова. По находке гривны, погребение Доллькайм-Коврово 27b датируется периодом B1 (20- 70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 27с - урновая кремация под каменной кладкой. Инвентарь: бронзовая фибула типа AIII,59, копье, урна, железное (?) остриѐ с четырехугольным сечением. Судя по специфике инвентаря, Доллькайм- Коврово 27c содержит останки мужчины и его следует датировать по фибуле этапом B1 (20-70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 27d - ингумация под каменной кладкой. Инвентарь: изготовленные из бронзы три фибулы типа AIII,61, гривна с
коническими (скорее, с пирамидальными) концами, накладки на головной венчик, «дефектное» кольцо. По всей видимости, погребение Доллькайм- Коврово 27d содержит останки женщины и датируется по фибулам этапом B1 (т.е. 20-70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 30 - захоронение представляет собой ингумацию, которая была перекрыта кладкой из трех слоев камней. Инвентарь: бронзовые фибулы типа AIII,57, фалера, темно-синяя стеклянная и золотостеклянная бусины, пряжка в стиле opus interrasile и детали поясного набора, фрагмент ножниц, небольшой нож, бронзовые четырехугольные накладки с четырьмя заклепками, круглая накладка с заклепкой в центре и серебряным покрытием, согнутая накладка (находки последних трех позиций относятся, по всей видимости, к наборному панцирю легионера). По фибуле и поясному набору Доллькайм-Коврово 30 датируется этапом B1 (20- 70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 34 - представляет собой кремацию в виде группы кальцинированных костей. Инвентарь: две бронзовые фибулы типов AIV,73 и AIV,74, сосуд-приставка. По фибулам Доллькайм-Коврово 34 датируется этапом B1b (50-70/80 гг. н.э.).
Доллькайм -Коврово 35a - урновая кремация под каменной кладкой. Инвентарь: фрагмент бронзовой фибулы типа AIII,58 или AIII,62, которая спеклась с бритвой, железная пряжка со сдвоенным язычком типа 40 группы G Мадыда Легутко (G Madyda-Legutko), копье, два втульчатых топора/пешни, один из которых (больших размеров) вместе с копьем перекрывал урну, железное острие, нож, кусок кремня, кусок необработанного янтаря. Судя по вещам погребения, в Доллькайм-Коврово 35a покоятся останки мужчины-воина и датируется по фибуле этапом B1 (20- 70/80 гг. н.э.).
К описанным погребениям из могильника Доллькайм следует прибавить и захоронения, происходящие из других могильников (могильники Большое Исаково (бывш. Lauth)), укладывающиеся в соответствующие хронологические рамки:
Лаут 233 - захоронение совершено по обряду трупоположения (т.е. ингумация). Инвентарь сопровождается сосудом с двухчастной ручкой, в районе плеч погребѐнной - фибулы типов AII,42 и AV,155, на запястье - браслет со «змеевидной головкой» подтипа 1, две обоймицы с крючком от пояса местного происхождения и «ладьевидные» накладки к поясу, бусины, нож. Погребение датируется по обнаруженным фибулам фазой В1 (20-70/80 гг. н.э.).
Также на территории юго-восточной Балтики В.И. Кулаковым были выделены условно названные «княжеские» захоронения. Для периода B интерес представляют следующие два погребения.
Одно из них расположено в Гвардейском районе (бывш. Ilishken, Kr. Wehlau). Захоронение без № (II-o/Nr) представляло собой ингумацию с сопутствующим конским захоронением. Инвентарь: римский кинжал в железных плакированных серебром ножнах, бронзовая фибула типа AIV, 72, известный лишь по описанию умбон щита с несохранившимся острием, железные удила (рис. ). Погребение датируется по фибуле AIV, 72 фазой B1b (50-70/80 гг. н.э.).
Второе захоронение расположено в поселении Поваровка Зеленоградского района (Kirpehnen, Kr. Samland). Погребение III (Ki-III) было совершено по обряду кремации в двух урнах. Инвентарь первой урны содержал: сосуд-приставка, бронзовая, покрытая серебром шарнирная провинциально-римская фибула, бронзовые, покрытые серебром детали конского оголовья типа Вимозе (Vimose «b»), бронзовые детали оголовья типа Vimose «a», бронзовая глазчатая фибула типа AIII, 61, бронзовая гривна, долото со втулкой, орнаментированный костяной гребень, маленькая бронзовая провинциально-римская ложечка, нож, кресало, три железных обоймицы, скребница, четыре оселка.
Инвентарь второй урны, которая была перекрыта камнем: обломки умбона, фрагменты оковки щита, наконечник копья, втульчатый топор, железный пинцет, скребница, железная пряжка, а также обломки железных предметов.
Интересно, но если оголовье «a» и глазчатая фибула типа AIII, 61 датируются периодом B1a (20-50 гг. н.э.), то оголовье «b» и шарнирная фибула датируется фазой C1 (200-275 гг. н.э.). Появление предметов I в н.э. в могиле III в. н.э. может быть связано либо с трофейными предметами, относящими к этому времени (I в. н.э.), либо их помещали с ритуальными целями как наследие предков умершего.
Таким образом, на основании имеющегося археологического материала удается
выявить погребальные комплексы на территории юго-восточной Прибалтики,
относящиеся к периоду I в. н.э. Также для этого времени характерно преобладание
обряда ингумации, но в то же время присутствует и обряд кремации. Нельзя не
обратить внимания и на то обстоятельство, что для I в. н.э. присуще наличие
импортных изделий, поступавших с территории Римской империи (или из ее
провинций).
Одним из элементов, связанных с деятельностью мужчин-воинов, являлись конские оголовья с бронзовыми наносниками и цепными поводьями, распространившимися на Самбии в I-III в. и явившиеся яркими показателями янтарной торговли эстиев с населением Подунавья. Немецкая исследовательница С. Вильтберс-Рост убедительно доказала кельтское происхождение этих оголовий, впоследствии ставших принадлежностью римских воинских коней. В.И. Кулаков выдвинул предположение о принадлежности оголовий типа Вимозе неким воинам-балтам, контролировавшим северный отрезок Янтарного пути по р. Висле.
Такова может быть судьба части конских оголовий анализируемого типа, на фазе В2/С1 (150-200 гг. н.э.) распространившихся в Барбарикум из дунайских провинций Империи и ставших своего рода материальным маркером всадников, которые контролировали часть Янтарного пути. Однако некоторые европейские исследователи рассматривают конские оголовья типа Вимозе (в том числе - и на Самбии) продуктом римской торговли, хотя общеизвестно, что конские оголовья такой степени сложности не может являться серийным объектом торговли и должен подбираться к лошади индивидуально.
Интересными женскими предметами самбийско-натангийской культуры выступают шейные гривны, известные как «гривны с конусовидными окончаниями (тип "Хавор")». Их детальный анализ провела в своей работе О.А. Хомякова. На основе проведенного анализа, исследовательница высказала предположение об их североевропейском (скандинавском) происхождении, откуда они на фазе B2 (70/80-150 гг. н.э.) распространились в ареале самбийско-натангийской культуры. Гипотеза о кельтском (латенском) происхождении данных гривен О.А. Хомяковой была отвергнута. Убедительные аналогии этим гривнам она видит в материалах германских культур Скандинавии.
Между тем В.И. Кулаков склоняется к версии об их кельтском (латенском) происхождении.
Как отмечала польская исследовательница Я. Розен-Пшеворская, торквесы в качестве шейных гривен в период раннего латена первоначально носились женщинами, лишь немного позже они стали выступать отличием знатности и уже носились мужчинами.
Еще одной интересной категорией предметов выступают так называемые «самбийские» пояса, представляющие собой ажурные поясные гарнитуры, исполненные в так называемой технике opus interrasile. В предвоенное время Х. Янкун одним из первых европейских археологов обратил внимание на норико-паннонские пояса как показатель торговли эстиев с Подунавьем. Также к продуктам этой торговли, которые вели эстии с Нориком и Паннонией в начале нашей эры, кроме поясов он считал «крыльчатые» фибулы.
Детальный анализ ажурных поясных гарнитур, исполненных в так называемой технике opus interrasile, был проведен В.И. Кулаковым и О.А. Хомяковой.
Что касается вопроса возникновения и появления ажурных поясных накладок в юго-восточной Прибалтике, то исследовательница отрицает их провинциально-римское или норико-паннонское происхождение (т.е. собственно, кельтское). Ближайшие аналогии представленным накладкам встречаются в центральноевропейских культурах (в частности, в пшеворской и вельбарской), а также в круге древностей Северной Европы. Вместе с тем появление этих поясных гарнитур связывается с функционированием в I в. н.э. Ажурные поясные гарнитуры, исполненные в технике opus interrasile, датируются периодом B2 (70/80-150 гг. н.э.).
В свою очередь В.И. Кулаков склоняется к провинциально-римскому или норко-паннонскому происхождению анализируемых поясных гарнитур. Их появление в юго-восточной Прибалтике связывается исследователем с дипломатической миссией римского легионера в эпоху императора Нерона. Однако эту точку зрения не разделяют О.А. Хомякова и М.Г. Гусаков.
Наличие на Самбийском полуострове в погребениях (в частности, в женских) ажурных поясных гарнитур (или «самбийских» поясов) О.А. Хомякова рассматривает как «существование «высших» групп внутри племенного общества»134. Она не исключает того, что ажурные гарнитуры, не относящиеся к категории инсигний на межрегиональном уровне, могут считаться маркером формирования элит - одного из локальных символов групповой идентичности, принадлежности к социальным коллективам, осуществлявшим функции перераспределения (редистрибуции) и обмена в рамках янтарной торговли.
Между тем представленные погребения В.И. Кулаков не склонен относить к «княжеским», поскольку они «не содержат останков племенных князей традиционного для древнегерманского общества вида». Судя по всему, сложившееся на южном побережье Балтийского моря полиэтничное общество, включавшее в себя различные племенные группы, выработало критерии захоронений своей гетерогенной родовой и воинской элиты, которые отличались от критериев германских обществ.
В настоящее время существует определение археологических признаков дружины как сообщества профессиональных воинов:
1. Особый погребальный обряд, в первую очередь воинские ритуалы;
2. Особый стиль декора на предметах вооружения и личного убора;
3. Полиэтничность воинской субкультуры.
Таким образом, в целом, для фаз B1-B2 (т.е. в целом для всего I в. н.э.) могильника Доллькайм характерно преобладание захоронений по обряду ингумаций (особенно для фазы B1), хотя (правда, редко) имеют место и погребения по обряду кремации.
Мужские погребения характеризуются, в частности, включением в состав погребального инвентаря одиночной фибулы, ножа, поясной пряжки, реже - умбона щита. Между тем в данном случае примечательны в отношении погребального инвентаря захоронения Доллькайм-Коврово 7 и Доллькайм-Коврово 30.
В свою очередь, отличительными признаками женских могил Доллькайма периода B1-B2 являются наличие в них многочисленных (до шести экземпляров в одном комплексе) фибул групп типа AIII и AIV. В погребальных комплексах эти застежки непременно взаимовстречаются с деталями так называемых норико-паннонских поясных наборов и с браслетами самбийского варианта типа Каменьчик (Kameńczyk). При этом некоторые из фибул (типы AIII,62, AIII,63) и не представленный в рассматриваемом материале тип AIII,46 (этот тип фибул отсутствовал в могилах Доллькайм) послужили образцами для местного производства фибул типов AIII,57 и AIII,59. Эти фибулы так называемой «прусской серии» характерны не только не только для севера Самбии фаз B1b и B2, но и для вельбарской культуры любовидзской фазы (фаза B1).
Примечательно, что количество фибул, которое достигает в I в. н.э. на Доллькайме шести экземпляров в одном женском комплексе, соответствует принципам женского убора, распространившимся в эпоху Юлиев-Клавдиев на широких пространствах Барбарикума в междуречье рек Эльбы и Вислы, а также в Южной Скандинавии. Однако отсутствие в вельбарских могилах любовидзской фазы оружия и орудий труда создает некоторое впечатление «женского характера погребального набора». Этот вывод, в свою очередь, справедлив и для погребений Доллькайма раннего периода существования могильника. Таким образом, можно заключить, что древности I в. н.э. на рассматриваемом могильнике по номенклатуре инвентаря и его типам вполне сопоставимы (но не полностью) по своим признакам с вельбарскими. Подавляющая часть керамики Доллькайма находит свое соответствие в типологии вельбарской погребальной посуды. Древнейшие погребения эпонимного могильника самбийско-натангийской культуры (Доллькайм-Коврово 4, Доллькайм-Коврово 17) по обнаруженным в них фибулам типов AIII,42, AIII,62 и AIII,63 могут относиться ко второй четверти I в. н.э.
После сказанного необходимо будет коснуться первоочередной проблемы настоящего исследования, а именно проблемы перехода от культуры западнобалтских курганов к самбийско-натангийской культуре. В современной балтской археологии данная проблема считается вопросом уже давно решѐнным. Я. Ясканис, анализируя погребальные ритуалы западных балтов римского времени, писал: «В раннеримском периоде курганы существуют в северо-западном регионе, на полуострове Самбия и в северо- восточной части Мазурского Поозерья». Относимые ко времени не позже II в. н.э., эти курганные погребения определяются как пережитки ритуалов раннего железного века. Считается доказанным, что такая архаика погребального обряда показывает преемственность обычаев жителей Самбии второй пол. I тыс. до н.э. и генетически связанных с ними эстиев. Материал I в. н.э. из Самбии и прилегающих земель убедительно свидетельствует о том, что подкурганные погребения здесь в раннеримское время не производились. За «курганы» археологи принимали каменные кладки, возвышавшиеся над могилами эстиев не более чем на 1 м.
Однако Л. Окулич-Козарин поставила под сомнение и одновременно считала недоказанной не только генетическую связь между культурой западнобалтских курганов и древностями Самбии раннеримского времени, но и балтский этнический характер рассматриваемых древностей раннего железного века. В целом, польская исследовательница отрицает наличие генетической связи (а, значит, и хронологического хиатуса) между культурой западнобалтских курганов и самбийско-натангийской культурой. Получается, что носителей последней нельзя считать потомками и продолжателями традиций носителей культуры западнобалтских курганов? Не совсем так. К примеру, на определенное сохранение преемственности (выделено мной - В.А.) с культурой западнобалтских курганов, как уже указывалось выше, могут указывать небольшое количество типов сосудов, схожих с сосудами эпохи бронзы и раннего железного века, широкое использование втульчатых топоров, а также обычай перекрывать захоронения каменными кладками.