По мнению О.А. Хомяковой, исследовавшая вопрос о женском уборе самбийско-натангийской культуры, «определяющее влияние на формировании комплекса украшений оказала активизация процессов обмена и межкультурпых связей в результате «подключения» населения Самбии и Натангии к «янтарной торговле», а также возможное появление в местной балтский среде иного этнического компонента».
В то же время Е. Окулич на основе проведенного им анализа ажурных поясных накладок, которые развивали паннонские традиции I в. н.э. и скопление которых было обнаружено О. Тишлером в погребениях могильника Доллькайм, позволило относить время формирования самбийско-натангийской культуры к периоду B2. К.Н. Скворцов склонен относить время возникновения рассматриваемой культуры к рубежу фаз B1 и B2, т.е. к последней четверти I в. н.э. Между тем сам момент появления самбийско-натангийской культуры не удается четко вычленить из контекста позднейшей фазы культуры западнобалтских курганов.
Таким образом, проанализированный в данной главе археологический материал позволяет сделать следующие предварительные выводы.
Представленный в настоящей главе археологический материал позволяет заключить, что на территории южного побережья Балтийского моря протекали довольно активные межплеменные процессы, возможно, способствовавшие «затуханию» прежде существовавшей здесь культуры западнобалтских курганов. На ее месте возникла совершенно новая и отличная от предыдущей самбийско-натангийская культура, носителями которой именуются «эстии» письменных источников. В этой связи в археологической литературе сложились следующие точки зрения по данной проблеме.
Польская исследовательница Л. Окулич отрицала наличие генетической связи (преемственности) между носителями культуры западнобалтских курганов и самбийско-натангийской культуры.
В свою очередь другой польский исследователь В. Новаковский предполагает существование еще и в I в. н.э. «анахроничных» групп носителей культуры западнобалтских курганов. Также им отрицается и сильное культурное влияние со стороны латенской культуры в конце I в. н.э. - начале I в. н.э.
Компромиссной точки зрения, суть которой также заключается в констатации отсутствии преемственности между культурой западнобалтских курганов и самбийско-натангийской, но с сохранением некоторых западнобалтских традиций, придерживаются В.И. Кулаков и Е.А. Тюрин.
Между тем К.Н. Скворцов и О.А. Хомякова являются сторонниками теории о скандинавском «импульсе» как основном факторе изменений, происходивших на южном побережье Балтийского моря (в частности, на Самбийском полуострове).
М.Б. Щукин склонялся к мысли о том, что в середине - второй половине I в. н.э. эстии-балты не составляли, по всей видимости, большинства на Самбийском полуострове, поскольку они были потеснены пришлыми группами из Подунавья («блуждающими венедами»), влекомые перспективной торговлей янтаря.
Однако в качестве одного из возможных объяснений перехода от культуры западнобалтских курганов к самбийско-натангийской культуре можно выдвинуть рабочую гипотезу, суть которой сводится к следующему. В самом начале I в. н.э. на территории юго-восточной Прибалтики, которую в это время занимают носители культуры западнобалтских курганов, происходят какие-то неизвестные на сегодняшний день процессы (миграции различных племен, осуществляющие давление на носителей западнобалтских курганов?), итогом которых становится «затухание» основного центра (или ядра) этой культуры. Поскольку рассматриваемая культура включала в себя несколько локальных групп памятников (самбийскую, западно- и восточномазурскую), то ее традиции за пределами основного центра сохранялись в них значительно дольше. По причине того, что территория самбийской локальной группы была богата залежами янтаря, явилось, возможно, именно для возникновения на основе этой группы новой культуры - самбийско-натангийской. Основателями этой культуры стали, по всей видимости, те самые «тацитовские» эстии, представлявшие собой конгломерат различных племен. Возможно, что среди них присутствовали, не только представители североевропейского германского мира, но и, по всей видимости, какие-то сильно кельтизированные или «кельтоидные» группы населения (или же население, называемое как «между кельтами и германцами»). Безусловно, что они принадлежали к представителям привилегированной социальной группы (элите). Их основной интерес к этому району был обусловлен, очевидно, контролем янтарного торгового пути, по которому происходил обмен и торговля с различными регионами европейского Барбарикума и Римской империей.
Описанный процесс находит некоторое свое подтверждение в материалах более ранних эпох, а именно в материалах усатовской культуры (приблизительно 3500-2800 гг. до н.э.) эпохи энеолита (палеометалла), расположенной в Северо-Западном Причерноморье (западнопонтийский регион). По мнению С.В. Ивановой, усатовская культура отличается от круга родственных ей культурных образований, прежде всего, «восприятием чужих традиций, технологий, артефактов, что могло происходить при непосредственных контактах. Стимулом и основой культурных контактов были и те возможности, которые предоставляли природные ресурсы их обладателям». Что же могли предложить носители усатовской культуры своему различному инокультурному окружению? Не вызывает сомнения в том, что в качестве такого наиболее ценного природного эквивалента обмена и торговли, причем бывшего в избытке у «усатовцев», выступала соль (по всей видимости, племена усатовской культуры стоит рассматривать как первых солеваров в Северо-Западном Причерноморье, чья деятельность отразилась в археологических источниках). Более близкой аналогией (по времени) к сказанному являются соляные залежи (соляные шахты) знаменитого австрийского Гальштатта (Hallstatt), став, благодаря последней, центром известной и яркой для своего времени гальштатской археологической культуры (или гальштатской культурно-исторической общности). Примечательно и то, что при раскопках кельтского поселения вблизи Бад Наухайм (Bad Nauheim) в Центральной Германии были обнаружены остатки сооружения для выпаривания соли.
В связи с этим не должен вызывать сомнения тот факт, что у племен, проживавших на южном побережье Балтийского моря (в частности, на Самбийском полуострове, а также и в районе современного Гданьска), в качестве ценного и почитаемого природного эквивалента выступал янтарь. Торговля и обмен янтарем могли способствовать «привлечению» на южное побережье Балтийского моря в латенскую эпоху не только первоклассных кельтских предметов, но и новейших технологических приемов и знаний в различных областях (в первую очередь, в области металлургии, ремесленном производстве и т.д.).
В этой связи кажется верным предположение К.Н. Скворцова о том, влияние латенизированных культур на культуру западнобалтских курганов, прослеживаемое в керамических традициях (о которых довольно подробно говорилось выше), было более значительным, чем считалось до этого.
Однако не стоит думать, что в связи с произошедшими переменами, имевшими место быть на территории юго-восточного побережья Балтийского моря, все прежнее население в одночасье перестало здесь существовать. Напротив, именно присутствием бывших носителей культуры западнобалтских курганов можно убедительно объяснить сохранение некоторых особенностей погребальной традиции предыдущей культуры среди носителей самбийско-натангийской культуры, благодаря чему происходит своего рода легитимизация новых представителей в среде местного западнобалтского населения. Как мне представляется, именно с позиций концепции «центр-периферия» возможно объяснить (не только гипотетически, но и археологически) резкий и скачкообразный переход от одной археологической культуры к другой на рубеже веков.
В следующей главе на обширном археологическом материале будет показано, что южное влияние в лице латенской культуры и традиций играло не самую последнюю роль, если даже не первоочередную, в процессе формирования культурного облика населения южного побережья Балтийского моря на рубеже веков.
.1 Янтарный путь и позднелатенский импорт
Чем были привлекательны для различных варварских племен, населявших Барбарикум, т.е. территории, находившиеся за пределами античного мира (собственно Греции и Италии), латенские культурные традиции?
П. Берфорд предлагает рассматривать латенский стиль сквозь призму его социальной среды. К примеру, как полагает К. Хокс, западное латенское искусство представляет собой накопление и отображение богатства элиты для поддержания своего социального положения. Между тем желание кельтской элиты контролировать больше средств для накопления богатства рассматривается как движущая сила «кельтской экспансии».
Вместе с тем П. Берфорд выделил в своей работе пять значимых аспектов для объяснения феноменального для своего времени распространения так называемого «латенского стиля жизни» («La Тène Lifestyle»):
1. Компактное поселение из совокупностей большого числа представителей латенской культуры (или по терминологии П. Бэрфорда - «кельтоговорящие»(Celtic-speaker)) образует социальную организацию, которую можно назвать «племенами». В этих областях вся социальная система соответствует латенским моделям и может обнаруживать соответствия в стиле одежды, погребальном обряде, а также, возможно, системы верований с теми, которые существуют в других кельтоговорящих сообществах. В некоторых областях такая социальная организация приняла форму предгосударственного образования с развитием кельтских оппидумов (oppida) и использованием монет. Возможно, такая ситуация сложилась в долине реки Дунай. Однако нужно отметить, что развитие социальных организаций, породивших оппидумы и т.д., не зависело просто от лингвистической близости, поскольку эти явления развиваются только в некоторых областях кельтской Британии и даже намного позже, чем на европейском континенте;
2. Дисперсное, т.е. рассеянное, заселение представителями латенской культуры способствовало формированию элиты среди большей части различного в этническом отношении населения. Различный материал в латенском стиле и погребальные обряды, по всей видимости, представляют собой как навязчивую популяцию и аккультурацию автохтонным населением иностранных художественных стилей и идей. Это являлось отражением доминирования и символа статуса. В этих районах могут возникать некоторые латенские особенности (такие как керамика, изготовленная на гончарном круге, фибулы, художественные стили, иногда ингумация в погребальном обряде), но социальная и экономическая организации редко принимают тот же вид, что и в первом случае (к примеру, отсутствие оппидумов или монет). Возможным примером такого типа поселений может быть юго-западная Польша, сильно подверженная влиянию кельтскоязычных племен южных Карпат. В определенных обстоятельствах господство элиты может привести к языковому перемещению, как в случае «колонизации» западной Шотландии из Ирландии и Бретани из Корнуолла в V в. до н.э. В обеих этих областях использовались кельтские языки;
3. Рассеянное заселение кельтоговорящих представителей как части более крупного в этническом отношении населения. Имеющийся материал в латенском стиле и погребальные обряды можно интерпретировать как представляющие попытки кельтского меньшинства сохранить свою культурную идентичность в стрессовой ситуации. Если, однако, отказаться от такого понятия, как «кельтская» этничности, то не следует ожидать существования какой-либо особой разницы в материальной культуре этой небольшой группы населения среди окружающего его большинства. В свою очередь присутствие малочисленную категорию носителей латенской культуры оказывает минимальное влияние на социальную и экономическую организацию того общества, в которое они включены. Вполне возможно, что тацитовские эстии могут быть отнесены именно к этой категории;
4. Непостоянные вооруженные вторжения носителей латенской культуры на территории, заселенные некельтским в этническом отношении населением (в качестве таковых могут выступать галльские нашествия в Италию в начале IV в. до н.э. или в Грецию и Македонию в начале III в. до н.э.). Эти события непосредственно отразились в письменных источниках, особенно тогда, когда они затронули зону интереса классического (античного) мира. Однако этот тип «экспансии» не следует путать с тремя типами, которые были описаны выше. Они часто сопровождались попытками расселения на части захваченной территории (воинами, отставшими или искавшими пропитание для того, чтобы создать линии снабжения в затяжных кампаниях или же использовать захваченную добычу). В то же самое время вооруженные вторжения не всегда являлись началом колонизации. Однако они могли иметь более глубокие последствия для захватчиков. В некоторых случаях они приводили к установлению видимых кельтских колоний на далеких территориях (как, например, поселение галатов в Малой Азии);
Между тем немецкий исследователь Вольфганг Ден выявил у кельтов четыре типа миграции:
a) удаление из популяции избытка населения, главным образом молодежи;
b) выселение группы с женщинами, детьми, скотом и другим добром на новые территории;
c) военные экспедиции;
d) этнические движения, вызванные экономическими причинами;
5. Приобретение объектов и усвоение модных образов латенского стиля людьми абсолютно различного этнического происхождения, равным образом как западнокельтские (галльские) племена приобретали греческий импорт и усваивали модные греческие образы. Латенские объекты известны и на территории русской лесостепи.
Таким образом, вполне очевидно, что простого присутствия «кельтских/латенских» объектов еще недостаточно для доказательства присутствия кельтов как непосредственных носителей латенской культуры в различных областях и уж тем более то, что они являлись доминирующей социальной или этнической группой, ответственной за создание конкретной социально-политической или экономической ситуации во всех областях, где были обнаружены латенские предметы.
Как предполагает П. Бэрфорд, носители латенской культуры могли выступать в качестве своего рода организующего фактора некоторых экономических систем и сетей дальней международной торговли. Факт того, что в Центральной Европе имелись районы, продуцирующие, очевидно, чеканку монет, оппиды и предметы роскоши на обмен, и которые считаются, как правило, «кельтскими», не всегда может означать, что население этих районов говорило на кельтском диалекте, приведшее, в конечном счете, к экономическому развитию. Такой аргумент превращается в «заколдованный круг», поскольку часто присутствие именно этих археологически узнаваемых явлений приводит, в первую очередь, к идентификации области как «кельтской».
В свою очередь современными исследователями были выделены три вида системы обмена:
1. Межобщинный (внутри самого племени, исходя из того, чем богаты; такой обмен, как правило, зачастую мог не иметь хозяйственной ценности, поскольку для создания или укрепления социальных связей;
2. С ближайшими иноэтничными соседями; в этом случае уже присутствует специализация и поставляются те предметы обмена, которых нет в других обществах;
3. Дальний обмен с населением, обитавшим на значительном (до 300-400 км) расстоянии.
Между тем обмен на дальние расстояния мог носить опосредованный характер, через представителей других дальних экспедиций, занимающих промежуточные отрезки пути, связанные лишь с определенными пунктами. Экспедиции не преодолевали все расстояние от исходного пункта до места назначения и в обратном направлении, а только отдельные участки маршрута дальнего пути. Экспедиции, которые длились по несколько месяцев, как правило, планировались заранее из нескольких десятков мужчин, обладавших высоким статусом. В роли руководителей таких экспедицией выступали лидеры отдельных поселков. Не выступает ли сказанное в качестве косвенного подтверждения гипотезы П. Бэрфорд о роли носителей латенской культуры как некого организующего фактора некоторых экономических систем и сетей дальней международной торговли? По всей видимости, такое не исключено. Как мне представляется, элитная прослойка не могла не осознавать всех коммерческих выгод и преимуществ от организации торговых путей или установления над ними контроля.
Совсем недавно в зарубежной литературе увидела свет совместная работа двух румынских исследователей А. Рустойю и С. Берекки, посвященная детальному анализу не только взаимоотношений ремесленников с представителями кельтской элиты, но и роли ремесленников как непосредственных воспроизводителей культурных явлений. К некоторым заслуживающим внимания аспектам этой работы я буду обращаться в процессе работы.
Не будет преувеличением сказать, что латенская культура и связанный с нею исторический период в жизни варварской и античной Европы в полной мере можно считать феноменом. В этом отношении верным представляется мнение М. Диллон и Н.К. Чедвик о том, что от Галатии в Малой Азии на северо-запад до Шотландии и на юг до Андалузии в III в. до н.э. можно было путешествовать, не покидая собственно кельтской территории. И это была не империя, она представляла собой единое культурное пространство.