Этот вид некоторые исследователи соотносили с формами браслетов, характерных для латенской культуры и датировали их временем LT C (150/120 гг. до н.э.), т.е. их следовало бы отнести к культуре западнобалтских курганов. Однако более правдоподобной представляется гипотеза о происхождении рассматриваемых браслетов в качестве подражания позднекельтским браслетам из римской провинции Реция (Raetia), в верхнем течении Дуная. Последние фиксируются в том же хронологическом горизонте, что и фибулы типа Езерине. Об этом свидетельствует браслет из Ромоты, который был найден на грунтовом могильнике периода римского влияния, a стилистически поздний экземпляр из Пажарстис был зафиксирован в погребении 2 в кургане 54 вместе с глазчатой фибулой прусской серии Альмгрен 60-61, сильно профилированной фибулой Альмгрен 72, которые датируют этот объект фазой B2 (70-170 гг.) периода римского влияния. Таким образом, можно предположить, что наиболее ранние из описываемых выше браслетов могли попасть на Мазурское Поозѐрье (Ромоты), в Надровию (Весново), а также в устье Немана (Каружай, возможно и Пренляукис) вместе с той же волной кельтско-римских импортов, что и большинство рассматриваемых ранее фибул.
Таким образом, как полагает В. Наваковский, все проанализированные находки, вероятно, попали на южное побережье Балтийского моря в течение 40-50 лет, а именно в эпоху императора Августа и начала правления императора Тиберия. Время существования описанной «мазурско- надровской альтернативы» объясняет также и кельтский характер находок: кельтское население римских провинций не отличалось в цивилизационном аспекте от германцев из-за Рейна и Дуная, a, вероятнее всего, также от балтов из Мазурского Поозѐрья и Надровии. В этой связи логично заключить, что благодаря этому не существовали преграды во взаимопонимании с варварскими партнѐрами, даже при наличии языковых различий. C другой стороны, принадлежность к Imperium Romanum, открывало для этих людей значительные римские рынки сбыта, a тем самым - пропорционально большие прибыли. Кельтское население наддунайских провинций Империи становилось, таким образом, торговым посредником между центром средиземноморского мира и Barbaricum.
К этому списку следует добавить находки на южнобалтийском побережье ажурных бронзовых изделий в стиле opus interrasile, а также
«крыльчатых» (Flügelfibeln) и «глазчатых» фибул. Ажурные накладки из металла служили, как правило, важным элементом женской одежды у кельтов Норика и Паннонии, а в I в. н.э. они обрели популярность в качестве украшений на ножнах мечей, на поясах, портупеях, звеньях цепей-поводьев конской узды у солдат и офицеров римской армии, размещенной на Рейне и верхнем Дунае. Точно также верхний Дунай является родиной «крыльчатых» и «глазчатых» фибул.
Находки крыльчатых и сильно профилированных фибул засвидетельствованы и на территории Литвы.
Первые обычно бывают больших размер, поскольку их длина может достигать 15-18 см. Крыльчатые фибулы имеют длинное прямое туловище, которое отделено от головки щитком, прикрытый сверху двумя «крыльями» с отростками (отсюда, собственно, и название этого типа фибул). Сама головка фибул чаще всего бывает почти треугольной формы и частично прикрывает спираль. Некоторые фибулы данного типа орнаментированы рядами точек и углублений, а другие могут содержать ажурный орнамент.
Крыльчатые фибулы обнаружены в могильнике Саргенай (Каунасский район, центральная Литва), в курганах Байоришкяй (Поневежский район, северная Литва), Сандраусишкес (Кельмеский район, северо-западная Литва) и Адакавас (Скаудвильский район, западная Литва). Сюда же следует причислить еще две фибулы, происходящие из погребения № 98 Саргенайского могильника (Каунасский район, центральная Литва) и разрушенного погребения, где-то в окрестностях Пашакарняй (Кельмесский район, северо-западная Литва). Все эти шесть бронзовых крыльчатых фибул были, скорее всего, украшением мужчин, поскольку обнаружены в мужских захоронениях.
Этот тип фибул, широко распространенный в римских провинциях Паннонии и Норикума, датируются, как правило, I-II вв. н.э. По мнению М.М. Михельбертаса, крыльчатые фибулы попали в Литву из римских провинций благодаря функционированию Янтарного пути.
Также из римских провинций на территорию Литву попали и несколько экземпляров сильно профилированных фибул. Серебряная фибула рассматриваемого типа, украшенная рядами поперечных углублений и точек, была обнаружена в Куршяй (Кельмеский район, северо-западная Литва). Между тем близкие по форме фибулы распространены в римских наддунайских провинциях, а некоторые единичные экземпляры известны в Северной Европе. Упомянутая фибула датируется II в. н.э. и происходит, скорее всего, из наддунайских провинций. Еще одна небольшая, сильно профилированная фибула обнаружена в Адакавских курганах (Скаудвильский район, западная Литва). Очень схожий экземпляр, который датируется II в. н.э., был обнаружен и в Вилленберг (Бавария, юго-восточная Германия). Сильно профилированные фибулы, как и крыльчатые, были широко распространены в Паннонии в I-II вв. н.э. К этому периоду следует отнести и фибулу из Адакавских курганов, считая ее импортом из Паннонии. Сильно профилированные фибулы встречаются и на территории современной Калининградской области.
Из римских провинций в Литву попала и бронзовая фибула так называемого «позднелатенского» типа, обнаруженная в Шилуте (Шилутский район, западная Литва). Она могла попасть в I-II вв. н.э. из наддунайских провинций, где такие фибулы опять же широко распространены.
Вместе с тем ажурные накладки из металла и фибулы получают свое распространение в Прибалтике во второй половине I - первой половине II вв. как сугубо мужские атрибуты. Само появление варварских подражаний римской военной моде в таком удаленном от лимеса регионе связано с деятельностью римских торговцев на трассе «янтарного пути». Возможно, прав был М.Б. Щукин, предполагая, что ключевые пункты «янтарного пути» могли стать прибежищем в варварских землях для каких-то римских ремесленников, изготовлявших изделия в стиле «opus interrasile». Как известно, римские торговцы и ремесленники в I в. н.э. селились иногда за границами Imperium Romanum - в Дакии, свободной Британии и т. д.
В одной из недавних работ М. Рудницкий и С. Милек подробно рассмотрели вопрос о связях земель Центральной Польши с Дакией доримского времени. Основной находкой служат кольца со шнуровым орнаментом (type Şimleul Silvaniei). Несмотря на то, что они происходят из среды кельтов, их следует также относить и к среде даков. Рассматриваемые кольца или браслеты были обнаружены в разных частях Польши: одно - в Любичево (Lubiechowo), в Западном Поморье, пять - в регионе Нижней Вислы: Ласи (Lasy), Мальборк-Вельбарк (Malbork-Wielbark), три - в Мазовии: Неданово (Niedanowo), четыре были открыты в западной части Малой Польши: Нове Бжеско (Nowe Brzesko), Пельчиска (Pełczyska). Польские исследователи относят их ко времени раннего римского периода, но возможна и более ранняя датировка - LT D2 (60-30 гг. до н.э.) или ступень А3 раннеримского времени. Эти кольца, по мнению У. Маргоса и М. Стапорека, обязаны своим происхождением миру восточных кельтов или миру даков. М. Рудницкий и С. Милек приходят к следующему интересному выводу - кольца-браслеты со шнуровым орнаментом, обнаруженные в Лалендорфе (Lalendorf), в Мекленбурге - Передней Померании (Mecklenburg-Vorpommern), а также все указанные выше находки на территории Польши, должны рассматриваться как результат торгового обмена между Севером и Югом. При этом роль посредника в этом обмене играют жители западной части Малой Польши.
Сюда же следует добавить и различные бронзовые сосуды позднелатенского времени. Их можно разделить на две группы. К первой группе относятся котлы с железным краем (Bronzekessel mit eisernem Rand), цилиндрические или конические ведра (Bronzeeimer), миски (Ausgußbecken) и роскошные котлы (Prunkkessel). Их отличительной особенностью является наличие листовой бронзы и клепка из лент при изготовлении. Данные изделия следует считать кельтскими. Вторая группа включает в себя отлитые и частично обточенные, а также орнаментированные припаянными украшениями стамнозы, ситулы (сосуд в виде ведра), ведра, миски, кувшины и сковороды. Эти предметы следует относить к италийскому происхождению, изготовленные, по всей вероятности, в известных капуанских мастерских (Южная Италия).
Бронзовые котлы с железным краем, частично относящиеся к позднелатенскому времени, частично к раннеримскому, были распространены на всей территории так называемой «Свободной Грермании». Между тем в Польше они группируются в центральной Силезии и в районе нижней Вислы. Ситулы, которые были украшены оковками в виде дельфинов, встречаются в бассейне Эльбы, Одера и нижней Вислы. Они встречаются также в северо-западной Польше (Кошалинский повят, Западно- Поморское воеводство), западной Польше (Ставяны, Великопольское воеводство), северная Польша (Слупы, Куявско-Поморское воеводство). Ситулы с оковками в форме сердцевидных листьев встречаются преимущественно в бассейне средней и нижней Эльбы. Остальные типы обнаружены на территории западной Германии и в Дании, за исключением кувшинов, которые были найдены на территории Польши. По мнению Х. Эггерса, посредниками в торговле бронзовыми котлами выступали кельты, которых в I в. н.э. вытеснили римляне.
Сюда же следует включить и некоторые типы бронзовых ковшей. Ковши с ручками, украшенные головками лебедей, концентрируются преимущественно в Чехии и на обоих берегах нижнего Одера. Находки этих ковшей на берегах Одера появились здесь, скорее всего, в начале I в. н.э. посредством функционирования янтарного пути. Ковши с ручками с полукруглыми отверстиями имеют почти такую же территорию распространения, но очень редко встречаются в Чехии. Между тем большое количество таких ковшей встречаются в Дании, а также в бассейнах Эльбы, Одера и нижней Вислы. Один бронзовый ковш был обнаружен в Калининградской области, в могильнике Поваровка (бывш. Kirpehnen).
Заслуживает внимания предположение Х. Эггерса о том, что многочисленные римские импорты, которые попадали к пограничным племенам, распространялись в глубь территорий Барбарикума, благодаря посредничеству местных торговцев.
Как можно убедиться, все представленные находки, безусловно, относятся к характерным предметам латенской культуры. Однако могут ли они выступать в качестве своего рода индикаторов, свидетельствующих о присутствии на южном побережье Балтийского моря немногочисленной группы этнических кельтов? Постараюсь ответить на поставленный вопрос в рамках культурологической концепции А.Я. Флиера о так называемых «культурных индустриях». Встречается, правда, и другое наименование - «творческие индустрии». Между тем под самой культурной индустрией понимается производство непосредственно культурных или в существенной мере культурно отрегулированных феноменов, которое является более или менее массовым по своим объемам и высоко стандартизированным по большинству своих характеристик. Это системная совокупность культурных практик, осуществляемых не в новационно-поисковом (творческом) режиме, а по стандартам, реализующим наиболее актуальные в имеющихся условиях технологии социального производства и параметры создаваемых при этом продуктов. Именно наличие таких признаков, как массовость и стандартизированность, отличают культурные индустрии от другого режима культурного производства - культурного творчества, имеющего характерные черты новационности, штучности, авторской оригинальности и, как правило, отличающегося еще и высоким качеством. Это производство чаще всего бывает либо непосредственно художественным, либо каким-либо другим (утилитарным или символическим с иными функциями), но практически всегда обладающим существенной эстетической значимостью. Такая продукция с полным основанием может быть охарактеризована и названа именно как «эксклюзивная». Очевидно, что такое культурное творчество под определение «культурная индустрия» не попадает.
Итак, как можно видеть, Янтарный путь играл достаточно значимую роль для населения, проживающего на всем побережье Балтийского моря (не только в западной части, но и в восточной). В этом контексте уже не раз звучавший тезис о том, что между рассматриваемым регионом и Средним Подунавьем существовали довольно тесные связи, находит свое полное и одновременно логическое объяснение. Не будет преувеличением сказать, что этот же самый торговый путь способствовал формированию на южном побережье Балтийского моря феномена новой "дунайской" моды. В свете этого Янтарный путь представляется не только важной торговой магистралью, но также и своеобразной культурной «артерией» варварской
Европы. Ту же самую мысль выражает Т. Бошнак: «Кажется, что Янтарный путь был путем-проводником новых тенденций моды и идей». К примеру, могилы по обряду ингумации, столь редкие на польских земля во II в. до н.э., могли появиться здесь благодаря функционированию Янтарного пути Тем самым тезис о том, что этот путь являлся своеобразной культурной «артерией» варварской Европы находит свое обоснованное подтверждение.
В этом параграфе будут проанализированы предметы, которые были обнаружены в разных частях в единичных экземлярах или редко выходящие за пределы собственно кельтской территории.
В качестве таких «эксклюзивных» предметов (в рамках латенской культуры) могут выступать находки двух кельтских котлов в Дании (в первую очередь, котел из Гундеструпа и котел из Бро), рассматривающиеся обычно как предметы жертвоприношений.
Жертвенный котел был обнаружен в 1891 году в разобранном на пластины виде в торфяном болоте около посѐлка Гундеструп (Gundestrup) в округе Орс провинции Химмерланд (Himmerland) (полуостров на северной оконечности Ютландии) в Дании. Что касается происхождения котла из Гундеструпа, то по этому поводу имеется несколько версий о месте его изготовления. Одни исследователи указывают на его дунайские корни, однако предпочтительнее выглядит предположение Р. Хахмана о его галльском происхождении. По мнению Ф. Фалькенштайна, котел из Гундеструпа сделан, возможно, в Галлии мастерами, прибывшими с Нижнего Дуная при участии местных торевтов.
Совсем недавно этот сюжет был проанализирован Г.М. Казакевичем.
Исследователь приводит три версии происхождения котла: восточнокельтская или кельто-фракийская (ее придерживаются Ф. Каул и Т. Пауэлл), юго-восточная (главное ее содержание сводится к стилистической и технологической близости памятникам фракийской торевтики, в частности, серебрянным пластинам IV-III вв. до н.э. из Летницы (Болгария), а также серебряным фаларам восточноевропейского происхождения I в. до н. э.). К тому же существует и довольно распространенная балканская теория происхождения котла, в пользу которой говорит использование характерных для юго-восточной Европы технологических приемов обработки серебра, а также сильнейшее влияние на иконографию памятника со стороны фракийского и эллинистического искусства и религиозных представлений. Появление же котла в Ютландии объясняется Ф. Каулом походами кимвров, в ходе которых последние, по сообщению Страбона, оказались в землях скордисков, известных своим мастерством в изготовлении изделий из серебра. Однако, несмотря на все свои достоинства, эта версия имеет и ряд существенных недостатков. Во-первых, тип сосуда, к которому принадлежит котел, совершенно не известен в балкано-причерноморском ареале. Согласно Г. Олмстеду, котел из Гундеструпа был изготовлен на территории северо-западной Галлии. К тому же автор относит его к «цилиндрическим, со сферическим основанием котлам усиленным сверху ромбоидной железной полосой, к которой крепили бронзовые или серебряные боковины». Котлы данного типа известны исключительно на западе кельтского ареала, на территории современной Франции и Швейцарии. Во-вторых, против этой версии свидетельствуют и данные металлографии. Согласно ей, в процессе изготовления котла могла быть использована серебрянная руда из Северной Франции или Западной Германии, а также корнское олово. Что касается хронологии котла из Гундеструпа, то радиоуглеродная датировка следов воска, который использовался в процессе изготовления пластин котла из Гундеструпа показала, что наиболее вероятным временем его изготовления можно считать рубеж эр или, скорее, І в. н. э. Косвенно на эту дату указывают и изображения на пластинах котла круглых умбонов больших щитов, которые получили широкое распространение в Барбарикуме в позднелатенское и раннеримское время. Обозначенные нюансы ставят под сомнение данную версию происхождения котла.
По мнению Г.М. Казакевича, котел из Гундеструпа «со всей очевидностью можно назвать синкретическим памятником, в котором сочетаются традиции юго-востока и северо-запада европейского Барбарикума».
По всему в качестве региона, где, по всей видимости, и был изготовлен котел, следует рассматривать Химмерланд. Не будет лишним добавить, что при его исполнении создатели учитывали в полной мере вкусы и потребности именно тех людей, которые спрятали его в болотах Химмерланда. Именно поэтому, как полагает Г.М. Казакевич, место изготовления котла из Гундеструпа следует искать в области латенизированных культур на севере Европы, куда влияние балканских и восточноевропейских традиций, вместе с их носителями (квалифицированными ремесленниками), могло проникать по маршруту Ютландия - бассейн Вислы - Приднестровье - Подунавье (выделение мое
В.А.). На рубеже эр по данному коммуникационному коридору осуществлялся обмен престижными и ритуальными предметами, а также идеями и технологическими решениями, лежавшими в их основе. По всей видимости, именно благодаря этому пути и обязан своим появлением такой необычный предмет древнего искусства как котел из Гундеструпа.
Косвенными свидетельствами контактов между Северной Европой и причерноморским регионом в позднелатенское и раннеримское время являются также находки янтарных амулетов из погребения сарматской жрицы на Южном Буге, которое относят к I в. н. э. На существование пути, который вел с северного побережья Черного моря к устью Вислы, указывал и Х. Эггерс.
Таким образом, в виду сказанного, котел из Гундеструпа следует относить к эксклюзивной продукции, которая по причине уникальности и штучности явно не попадает под определение «культурная индустрия».
Еще одной редкой находкой служит комбинация замков металлических цепочек с зооморфными застежками из бронзы, иногда орнаментированные эмалью, является одной из характерных черт женского костюма латенской культуры фазы LT C (280-130 гг. до н.э.), хотя первые пояса этого типа появились уже на фазе LT B (начало IV в. до н.э.). Более поздние зооморфные застежки происходят из оппидов и святилищ, датирующиеся фазой LT D (150/130-50 гг. до н.э.). Ареал их распространения главным образом охватывает Венгрию, Моравию, Богемию, Баварию (южная и юго- восточная Германия), Гессен (нем. Hessen) в центральной Германии, Пфальц/Рейнланд-Пфальц (нем. Rheinland-Pfalz) в западной Германии и Швейцария.
Правда, иногда для этих застежек используется и другой термин -
«Vogelkopfgürtelhaken», но, по мнению Т. Бошнака, такое наименование кажется ошибочным, поскольку часто присутствует изображение маленьких закругленных ушек. По мнению Р. и В. Мегоу, речь должна идти об изображениях полорогих, но большинство исследователей видят в этих застежках скорее форму лошади. Э. Виаль доказывает, что между животными изображениями, которые украшают застежки, есть близкие изображения лошадей, но также полорогих и водоплавающих птиц.
В. Крута, изучивший эту категорию находок, выделил два основных типа зооморфных застежек. К первому и наиболее часто представленному типу относится голова с ушками, расположенной наверху загнутой вершины крючка, оконечность которого сплющена в форме морды, иногда с меткой, обозначающей пасть. Т. Бошнак отмечает некоторое сходство с головой лошади, выделяя кривую линию крючка, которая является чем-то вроде гривны сзади головы. Второй тип представлен ушками, расположенными на вершине крючка с удлиненной заостренной мордой и слегка загнутой. Среди экземпляров этого типа, В. Крута считает застежки, происходящие из Свободне Дворы 1 (Svobodné Dvory 1), в районе Градец-Кралове (Hradec Králové) в северо-восточной Чехии, Дремчице 2 (Dřemčice 2) в городе Литомержице (Litoměřice) в северо-восточной Чехии и Жабонози 1 (Žabonosy 1) в Богемии (Čechy), западной Чехии.