В этой связи, как верно отметил П. Якобсталь, кельтское искусство, во всем своем многообразии и даже несмотря на распространение на столь обширной территории, является единой культурой. Также он добавляет:
«Нам говорят, что галлы были храбрыми, драчливыми, жестокими, суеверными и красноречивыми: их искусство также полно контрастов. Оно привлекает и отталкивает; оно далеко от примитивности и простоты; оно изящно по мысли и технике, разработано и умно, полно парадоксов, беспокойно, загадочно неоднозначно; рационально и иррационально; мрачно и темно - далеко от человечности и прозрачности греческого искусства. И все же это действительно стиль, первый большой вклад варваров в европейское искусство, первая большая глава в непрестанных контактах южной, северной и восточной сил в жизни Европы»207. Устремления кельтов и то культурное влияние, которое они оказывали на весь окружавший их племенной мир варварской Европы, сопоставимы по своей значимости и грандиозности с распространением французской культуры в XVIII - XIX вв., диктовавшей новые принципы и нормы в области моды, поведения на фоне активного проникновения французского языка в различные сферы общества, ставший в дальнейшем главным международным языком.
Ввиду сказанного, следует озадачиться следующей проблемой. Благодаря чему в интересующее время мог происходить процесс кельтизации того или иного региона Барбарикума, где непосредственное присутствие носителей латенской культуры прямо не засвидетельствовано? Он сводится к следующим важным аспектам:
1. В первую очередь, латенизация явилась прямым результатом деятельности варварских элит. Она могла выражаться в контроле важных торговых путей как первоочередного источника богатства и престижа, присутствие в среде элиты чужеродного или пришлого правителя - князя, благодаря которому мог происходить «культурный патронаж».
2. Деятельность ремесленников. Ремесленники являлись важной составляющей привилегированной прослойки варварского общества, т.к. благодаря их мастерству у элиты имелась возможность пользоваться престижными вещами (фибулами и т.д.) и тем самым позиционировать себя в
«нужном свете» перед остальными членами общества.
3. Наличие матримониальных связей. Наглядной иллюстрацией таких связей может служить уже упоминавшееся погребение в Викс (оно иллюстрирует характер кельто-скифских связей); если предположить, что такие связи имели место быть, то кельтская женщина играла роль транслятора латенской культуры на южнобалтийском «фронтире».
4. Мода как позиционирование своего привилегированного положения и отождествление себя с определенной социальной группой (элитой). Вероятно, представители южнобалтийской элиты не были в этом случае исключением.
5. Функционирование торговых путей. Уже упоминался неоднократно знаменитый Янтарный путь, а также предполагаемый польским исследователем Т. Бошнаком «морской северный путь».
Сближение обеих групп населения в странах, оккупированных кельтами, теперь шло очень быстро, и развитая латенская культура оказала огромное влияние на культуру исконного местного населения, которое в других отношениях до этого времени во многом сохранило свою самобытность. Графитная керамика, на которую был большой спрос, вывозилась и в отдаленные области. Для периода расцвета кельтских оппидумов особенно характерна расписная керамика; в Карпатской котловине в последнем веке ее производством занимались некоторые некельтские или лишь кельтизированные центры.
В период расцвета латенской культуры кельтские мастерские владели почти всеми производственными процессами и технологией и в этом отношении действительно завершили развитие цивилизации в Средней и Северной Европе. Они создали основу, из которой исходили все последующие столетия. Возрастающая концентрация кельтского заселения в Средней Европе прямо вызывала эти глубокие общественно-экономические изменения. Необходимо было собственной хозяйственной деятельностью возместить то, что прежде приносила военная добыча, искать новые ресурсы, новые возможности и опереться непосредственно на среднеевропейскую среду. Поэтому этот период расцвета оказал на соседние области столь сильное влияние, сказавшееся и в районах, расположенных далеко на севере (до самого Балтийского моря и южной Скандинавии), глубоко в Польше и в значительной части Украины. Предшествующая военная экспансия ныне сменилась экономическо-торговой экспансией, отдельные группы кельтских производителей даже основывали свои мастерские, по всей вероятности, и вне границ собственно кельтской сферы, например, в Польше, в области г. Кракова. Это переплетение кельтского и некельтского в середине последнего века зашло так далеко, что в некоторых европейских областях мы уже с трудом различаем, что является продуктом еще чисто кельтским, а что местным. Технику производства перенимала также некельтская среда и развивала ее в соответствии с потребностями и прочими условиями.
В начале III в. до н.э. кельты, продвигаясь через Судеты, достигают Польши и занимают наиболее плодородные земли в Средней Силезии. Во II в. до н.э. другая группа кельтов переходит Карпаты и занимает территории Верхней Силезии и Малопольши. Примечательно, но на одном из кельтских поселений I в. до н.э. - Вроцлав-Портынице (Wrocław-Portynice) - был обнаружен целый склад необработанного балтийского янтаря, весом около 3 тонн.
Латинское выражение litus Oceani в древности (собственно, в период Античности) служило синонимом края света, но именно это побережье
«северного Океана» притягивало римлян, как место залежей янтаря. Поиски
«северного золота» привели к формированию в период римского влияния системы контактов между Дунаем и Балтикой, называемых традиционно
«Янтарным путѐм». На «римских» древностях этого периода, регистрируемых в регионе Балтийского моря, видны отчѐтливые отпечатки традиции латенской культуры, из чего следует, что эти контакты находились под контролем кельтов, жителей приграничных провинций Imperium Romanum (так называемые перегрины (peregrini)). Обращает на себя внимание и распространение этих находок: они засвидетельствованы на Мазурском Поозѐрье, а также в среднем течении Преголи (Надровия), над Куршским заливом и в устье реки Неман.
Из Средиземноморского региона на южный берег Балтики вели два основных маршрута:
1. «Янтарный путь» - Средний Дунай - Моравские Ворота - верховья Одера
– бассейн Верхней Варты - Нижняя Висла - острова Балтийского моря.
2. Средний Дунай - Моравские Ворота - Одер - Померания - Мекленбург - Дания.
В современной польской археологической литературе, в частности Т. Бошнаком, была выдвинута гипотеза о существовании не только сухопутного пути, но также и морского, берущего свое начало в Западной Европе, проходящего через Северное море с выходом к Балтийскому морю. В данной статье высказывается предположение, согласно которому кельты могли появиться на южном побережье Балтийского моря не только благодаря сухопутному Янтарному пути, но и посредством морского пути. Среди них могли быть выходцы, как с Британских островов, так и с самой Галлии.
Польский исследователь В. Новаковский на основе некоторых археологических находок выделил в качестве предполагаемого ответвления Янтарного пути Мазурско-надровский путь, существовавший в эпоху римских императоров Августа и Тиберия. Примечательно, но уже в своей работе Х. Эггерс выявил восточное ответвление Янтарного пути, которое отделялось в районе Калиша (Kalisz), расположенного в Великопольском воеводстве в западной Польше, и вело в северо-восточном направлении к Самбии и Литве. М.М. Михельбертас также выделил указанное ответвление.
Для нашей темы восточное ответвление Янтарного пути особенно важно, поскольку оно проходит по территории западных балтов. Как отмечает автор, эти контакты (т.е. между южным побережьем Балтийского моря и землями Среднего Подунавья) находились под контролем кельтов, проживавших в пограничных провинциях Imperium Romanum. На каких же собственно археологических материалах и выводах строится его предположение?
Первой из таких находок является фибула из Крукланки (Kruklanki). У нее ножка была отогнута кверху и заканчивается круглым выпуклым щитком, в центре которого находилась заклѐпка, прикрепляющая ножку к дужке. Железная игла фибулы была прикреплена к оси, находящейся в отверстии под пластинкой, имитирующей пружину, отлитой вместе с дужкой. Особенности конструкции фибулы из Крукланки очень схожи с конструкцией кельтской фибулы типы Мюнзинген (Münsingen). Между тем рассматриваемая застежка представляет собой синтез кельтской стилистики с не характерной для кельтов шарнирной конструкцией. В качестве иллюстрации такого синтеза могут служить находки трех бронзовых фибул со щитками на дужках, с железными пружинками и рамчатыми ножками, найденные на известном кельтском оппидуме в Манхинг (Manching), расположенном в южной Германии. К тому же аналоги фибулы из Крукланки обнаружены на землях проживания в этническом отношении иллирийского, но сильно кельтизированного племени яподов. Там выявлены довольно многочисленные фибулы с имитацией пружин - «псевдо-спиралями» на окончании ножек. Здесь были найдены также фибулы со щитками на ножках. Эти два типа фибул встречаются в комплексах, датируемых локальной фазой V, т.е. на время от 110 г. до н.э. - 10/20 гг. н.э. К сожалению, пока нет возможности точно сказать, являлась ли фибула из Крукланки импортом из кельто-иллирийского мира или была всего лишь местной имитацией, но, не подлежит сомнению тот факт, что она служит подтверждением связей жителей Мазурского Поозерья с южнодунайскими землями.
Также важными представляются находки являются фибул типа Стрики (Striki). Две такие застежки были обнаружены на территории Восточной Пруссии, однако точная их локализация осталась неизвестной. Третья находка происходит из клада, происходящего с территории бывшего имения Шприндт (Sprindt), в границах города Инстербург (Insterburg; современный Черняховск, Калининградская область). На головках рассматриваемых фибул были пластинки с поперечным рифлением, имитирующие пружины. Они не были украшены щитками на окончаниях ножек, а на их головках и с двух сторон «псевдо-пружин» находились бугорки. Их датировка согласно конструкции фибул (наличие рамчатой ножки, что является особенностью позднелатенской схемы), как полагает В. Новаковский, относится к развитой фазе позднего предримского периода (фазы A2-A3, т.е. 100 г. до н.э. - 20 г. н.э.). По мнению исследователя, фибула из Крукланки представляет собой образ быстрой «миграции идеи», т.е. промежуточным этапом между кельто-иллирийскими (яподскими) образцами и северными производными (фибулы типа Стрики).
Еще одним видом находок в Прибалтике являются поздние кельтские фибулы. Среди них можно выделить следующие три вида: тип Альмгрен 239 (Kragenfibeln), тип Альмгрен 240 (Distelfibeln), фибул типа Нертомарус (Nertomarus).
Первый представлен фибулами классической формы Триер- Винхеринген (Trier-Wincheringen), длиной 10,6 см. Их датировку следует относить ко времени правления императоров Августа и Тиберия. Распространение находок фибул Kragenfibeln на землях, располагавшихся севернее среднего Подунавья, позволяет предполагать, что эти фибулы могли проникнуть на территорию пшеворской культуры через Чешскую Котловину, а следующий этап мог проходить через Мазовию на территорию Мазурского Поозѐрья. Между тем экземпляр рассматриваемой фибулы из окрестностей Венгожево (Варминьско-Мазурское воеводство, северная Польша), по мнению В. Новаковского, является импортом, происходящим с территории проживания галльского (кельтского) племени треверов.
Следующий вид представлен двумя фибулами, также происходящими из Венговежа, так называемым типом Альмгрен 240 - их дужка украшена декоративным щитком, напоминающим украшенные наложенными на дужку декоративными щитками, напоминающими цветок чертополоха (нем. Distel). Обе разной длины: длина первой составляет 10 см, длина второй - 5.3 см. Похожие предметы были найдены на маркоманских погребальных памятниках в Чешской Котловине, в комплексах, относящихся ко времени «державы Маробода». Следует отметить, что фибулы рассматриваемого типа принадлежат к одному и тому же варианту, появившемуся на землях Галлии во время правления императора Августа и бывшего в употреблении до третьей четверти I в. н.э.
К этому же времени относятся находки фибул типа Нертомарус. Одна из таких фибул, варианта Лангтон-Доун (Langton-Dawn), была обнаружена севернее Карпат на кельтско-пшеворском поселении тынецкой группы под Краковом. В собраниях Музея Вармии и Мазур в Ольштыне еще одна такая же фибула была зарегистрирована по месту своего нахождения как «Samsburg, Kr. Insterburg». По мнению В. Новаковского, локализация данного артефакта недалеко от современного Черняховска не вызывает сомнений. По всей видимости, фибулу из «Замсбурга» можно рассматривать как своего рода отражением пути, идущего через Чешскую Котловину, которая являлась центром «державы Маробода», на север, на территорию Мазурского Поозѐрья, a оттуда далее уже в Надровию.
Еще одним интересным видом находок являются фибулы типа Езерине (Jezerine) - с широкими ленточными дужками и с шариком на конце ножки. Представленные фибулы хорошо известны на широкой территории от Галлии, наддунайских земель по Балканы и являются проявлением живой кельтской традиции в провинциальной римской культуре во времена Августа. Кроме того фибулы типа Езерине были обнаружены также и в кельтском «анклаве» в Центральной Европе, каким была на рубеже эр т.н. пуховская культура, с двух сторон Татр, но в пшеворской культуре они не встречаются. Рассматриваемый тип фибул встречается на янтарном побережье между низовьями Вислы и Неманом. Два экземпляра были обнаружены также и на Мазурском Поозерье. Первый артефакт зафиксирован в погребении LVII на уже упоминавшемся могильнике Крукланки. Второй артефакт обнаружен на стоянке Гжыбово (Grzybowo). Фибулы типа Езерине были найдены в Новой Деревне Гусевского района Калининградской области и Шилуте (Ńilutė), в низовьях Немана на территории Литвы. К этому списку следует добавить еще две фибулы того же типа, обнаруженные на могильниках вельбарской культуры в низовьях Вислы, расположенных в Поморском воеводстве на севере Польши. Первая из находок происходила из Любешево (Lubieszewo), вторая - на могильнике Стары Тарг (Stary Targ).
Этот отрезок пути вел и дальше - на остров Готланд, расположенный напротив западнолитовского взморья. На нем были обнаружены фибулы, иллюстрирующие местные подражания фибулам типа Езерине. Можно отметить некоторые отличительные особенности этих фибул. Ножка экземпляра из Сигульд (Siguld), длинной 6 см, заканчивалась маленьким шариком, а в иглоприѐмнике было небольшое круглое отверстие. Также выглядела чуть более длинная (6,3 см) фибула из Лилля Роне (Lilla Rone). Оба готландских артефакта имели специфическую ленточную бронзовую дужку: посредине она расширялась и на этом расширении находилось большая, куполообразная выпуклость. В обоих случаях верхняя часть этого
«купола» была срезана, благодаря чему посреди дужки фибулы находилось большое круглое отверстие. Это отразилось также на прочности фибул: экземпляр из Сигульд повреждѐн в центральной части дужки, а фибула из Лиля Роне в этом же месте сломана. Совершенно оригинально выглядят головки обеих фибул: «нормальные» пружины отсутствуют, а вместо них в качестве пружинного элемента находится игла, которая плавно переходит в головку дужки. Пружину имитируют две спирально скрученные проволочные трубочки, насаженные на оси, расположенной поперѐк головки. Готландские варианты фибул типа Езерине, по всей видимости, отражают существование связей острова с регионами, где фибулы типа Езерине встречаются довольно часто - это устье Немана и мазурско-надровское ответвление Янтарного пути.
К вещам кельтской традиции можно прибавить и находки браслетов с поперечными гребешками, окончаниями с отростками. Данные браслеты встречаются Весново, Краснознаменский район Калининградской области, Ромоты (Romoty), на Мазурском Поозѐрье, а также Каружай, в Литве. Схожий браслет, хотя уже без декоративных отростков на окончаниях, был найден в Пренляукис (Prienlaukis), также в Литве. К этому списку следует добавить также два стилистически более поздних экземпляра со сплющенными гребешками: из коллекции пастора Писанского, собранной в окрестностях Венгожева, а также браслет из Пажарстис.