жат. А мы — вон восточная Грузия, Кахетия,— сколько там вы резали, страданий приняли, а в песнях ничего такого не осело, не отразилось, но — мимо. Песни — радости и солнечной легкости.
—Да, значит, не в наличии или отсутствии внешних страда ний дело,— подхватил я,— а в клейкости им навстречу, иль — как от стенки горох: так от Психеи грузин отскакивают самые что ни на есть удары, что размозжили бы душу иного народа...
Тут — хоровое со-держание друг друга на горах, при небе, что и
втанцах, за плечи обнявшись иль за руки вцепившись; как тут выделиться личности — на отчаяние и мировую скорбь, но зато и на духовную свободу и возрастание в духе, наедине с Бытием?..
Так что хоровая жизнь и благодетельна: содержит душу каж дого грузина в радости, помогает Смерть одолеть. Но и не вы пускает на свой путь: на саморазвитие личности...
—Ну а когда я один,— Ираклий вмешался,— а не в застолье, ужели не личен я и не подступится ко мне мрак?..
—Подступится. Но грузину даже в страдании — есть, куда вернуться: в круг друзей или родственников, где дом и уют ду шевный, защита и обогрев на радость... А личность развивается в радикальном одиночестве и отчаянии, отрыве от всех связей и в самоопорности — на себя и на Абсолют: на прямую связь с ним выходит. Только он — ее дом...
—«Всякая птица имеет гнездо, а Сын Человеческий не име ет, где преклонить голову »,— Гурам тут вспомнил удачно.
—Вот именно: радикальная бездомность в этом мире, чув ство, что «во зле лежит»,— предпосылка становления личности и ее свободы и самодеятельности. В Грузии ж есть мощные ин дивидуальности, самобытные характеры, но личность — это другое... Ибо космос гармонии не выпускает ее на несчастность (из Целого-то) и на свой поиск, на свой страх и риск.
—Это верно, так,— Ираклий сказал.— У нас был философ Бакрадзе. Пытался он мне растолковать, что такое экзистенциа лизм, но я ничего не понял. Однако, понял, что и он, сам Бакрад зе, ничего в нем не понимал.
—С Какабадзе я говорил: ему нравится экзистенциализм.
—Но и он, я думаю,— продолжал Ираклий,— до конца не может его понимать, ибо нет у грузина опыта такого мироощу щения заброшенности и одиночества...
Пожалуй, он прав... Ведь что Какабадзе в экзистенциализме привлекает? То, что это не отвлеченно-рассудочное мышление, не сухое, а жизненное, человечное, за живое хватающее, пси-
^хейное,— и в то же время эстетическое: красота там, а мысль —
вчувственной форме, пластична. И феноменология Гуссерля чем его привлекла: умозрением, платонизмом... Экзистенциализм — на одиноком лицезрении Смерти замешан. А в Грузии вот что:
—У Руставели,— Георгий вспомнил,— есть эпизод, когда Автандил бросается в битву с разбойниками — бескорыстно, ради купцов, и возвращает им отобранный товар. Когда те, пора женные его бесстрашием, спросили его: вот товар ведь наш, но мы боялись за него биться, а ты, витязь, за чужое рисковал жиз нью, как это возможно?— он ответил так: эта жизнь не стоит того, чтобы за нее держаться. Все равно, что здесь, что — там...
Но это — не от мученичества в сем мире (так я это понимаю про героя Руставели), а от чувства закрыленности себя в боже ственности Бытия всего. Легкость и радость тут, франциско-ас- сизская...
Инедаром у Ираклия в его коллаж из любимых художников входят Эль Греко, Тициан, Боттичелли (две головы), Модильяни, Дега, Ренуар, Сезанн, Матисс — все романцы, с жизнерадованием вмире сем и во плоти его. И — ни одного германца и русского...
Да, смерть переживается во одиночестве — как ужас и кош мар и высекает из души отчаянное усилье к свободе из законов мира сего — и к творчеству. В Грузии же общий хор кладет себя платформой и от могилы: перерезает ее пуповину и жало («Смерть! Где твое жало?..»), но и от личности. Потому и Настя справедливо заметила:
— Не чувствуя, не боясь Смерти, грузинам не выйти и к ма миному Федорову (к «Философии общего дела » Н.Ф.Федорова.— Г.Г.), ибо не переживают так исчезновения уникального человека, личности, «я ». Ни острого чувства смерти, ни личнос ти. .. А сопряжены они...
Кстати, Федоров — тоже полугрузин15 и недородок... И слеп
крусской благодати, хочет всю ее перекорежить-переворошить
15 Версия тогда была, что мать Федорова — с Кавказа: грузинка или черкешенка.— 13.XII.92.
9Б
(чуждая ему эта Природа) и перестроить мир. Не чуткий к бла годати русского и европейского Бытия, не знал, полупришелец, «на что он руку поднимал!..» — как и Дантес: тот — на поэта, этот — на Природу, на Жизнь: ее надо убить — чтоб заменить Воскресением.
—Личность лишь с христианства начинается в Европе,— я развивал.
—В эллинстве,— заметил Гурам,— был снизу страх-ужас, который преодолевался в упоении дионисийства, а сверху — по кров мифа о светлых богах, аполлонова стиля.
4 ч. Нет: уж 5 тбилисского. Это в самолете мы: ждем отле та — и перехожу на внешний счет-счисление московские. Но Психея вся прогрузинена моя: только во вкус взошла мира по нимания их, сроднения и промышления!
Но постараюсь закрыть все в себе чувствилища, остановлю приток новый, московский: оглохну, ослепну — и лишь буду из внутри вынимать и промысливать запавшие за эти 11 дней гру зинские впечатления в меня.
Итак, погружусь еще во вчерашний вечер и разговор.
Гурам Асатиани припомнил ницшеву схему и сравнил гармо нию по-эллински и по-грузински: и там, и тут — гармония. Но в эллинстве ее сущность — трагедия, ужас и мрак существования, разрываемый бог, и выработали себе покров иллюзий — аполлонов слой, где радость светлых богов, и в нее усиливаются взойти всей культурой: развивают в себе, в человеках, этот слой бытия.
ВГрузии ж не чуют так низа и хтоники. Бог, грузинам адекват ный,— Прометей; его вера — что здесь, внизу, на земле, жизнь прекрасна, и не надо изобретать себе план Олимпа, Зевсов уро вень и ориентир — для гармонизации существования. У нас есть и аналог Прометею —Амирани: он из основных божеств, духов...
Эзотерическое тайнозиание о национальном
1.IV.80. В Москве уж я. Едем с женой на панихиду Николая Степановича, священника, нас крестившего. Это — надо. Но ос тальное — не хочу впускать в себя. И не расспрашиваю жену: кто звонил? Как тут мои дела? Только про ее слушаю...
97
Опять втолчки в ум и душу: радио, газеты. Выключаю и не хочу смотреть. Но донеслось: вот Брежневу Ленинскую премию
gпо литературе, и Светлана упивалась зрелищем по телевизору: как созвали на вручение всю элиту художественную и как заставили рабски встать и аплодировать: обсераться, начисто в себе самоуважение похерить.
Тьфу! Как хорошо было 12 дней забыть про политику вся кую, отключить слух и от нашего внутри, и от снаружи, и от Сахарова и Афганистана, от евреев и славянофилов, и пребы вать лишь в метафизике и эстетике. А из газет покупали мы лишь «Вечерний Тбилиси ».
Рассказывая жене о своих мыслях про Грузию, уразумел, что нигде ни один мой «космос» не напечатают, ибо задевает очень; что Эстонский и вот Грузинский надо будет где-нибудь...в Литве. Да и нигде не выйдет. Обречены мои эти работы быть ЭЗОТЕРИЧЕСКИМ ТАЙНОЗНАНИЕМ о сути и смысле каж дого народа, которое вынести могут лишь посвященные, а обна родовать это на всех и на массу — нельзя: «выдать секрет своего народа!»16
—Но, может, грузины, как умные и художественные и сво бодные от политики, напечатают?— Светлана.
—Что ты! Написано у меня: что нация без политики, лишь в эстетике, что нет личности и свободы... Сразу издатели в ЦК понесут, и им скажут: «Да что ж это делаете вы, товарищи?» Нет, грузины хитрят и вертятся, в наших-то условиях, а тут я вроде донос на них пишу...
О, под большой угрозой мой Грузинский Космос, чтоб ему доделаться! Пока был там и ему отдавался, все иное забыв и выключившись, охота — понять, Эрос — угадать и азарт брали верх и увлекали. А тут навалилось: жизнь своя с семьей и в соци уме, что подкидывает непрерывно материал на осмысление-ос вобождение через жанр «жизнемысли »,— как вот эта рефлек-
16 Когда в 1963 году я путешествовал с болгарином Йорданом Радичковым по Якутии, мы разговорились с местными студентами, и один просто душно рассказал, что в общежитии их 20 человек в комнате,— тут стал его отчитывать другой, видно, начальник комсомольский: «Ты перед иност ранцем выдал секрет своего народа!»— 13.XII.92.
98
сия, что я сейчас записываю; ведь уводит от уразумения грузинства она: строки чешет, время отбирает от погружения-сосредо точенности, в которой мысль рождает мысль без усилия, а по разгону-накалу своему сплавляя легко любой попадающий ма териал,— отвлекает... А тут еще Россия, да советчина, да поли тика снова.
Тьфу! Отрешусь-унесусь в туда, откуда прибыл...
Да! Еще и насмешка над собой: кому и куда я пишу это? Там,
вТбилиси, не задумывался — и просто писал-постигал. А сей час демон похохатывать начал, в сознание приводя — поддраз нивая, что ни в какой Грузии к этому, что пишу я, хоть и трижды это им будет интересно, не отнесутся всерьез. А сами-то уж они никогда бы такой нелепости не предавались: выговорили б все подобное, что я пишу, в застолье, на письмо такое бесполезное не тратили б ни времени, ни слов.
Так что снова пригнан я к экзистенциальному акту: писать —
вникуда, то делать, что сами заинтересованные — не станут...
Да, все хитры... Нигде наивность не в почете, и ей не верят
просто: заднюю мысль во всем предполагают.
Между прочим, наивность — дело не простое, не патриар хальное. Народный человек — не наивен, а хитр и ритуален. Наив ность — у романтической личности. Для наивности — надо быть личностью: чтоб посметь ей отдаться — своему простодушию. Ницше наивен, безогляден, самоопорен, свободен.
У грузин есть простодушие, чистосердечие, искренность даже, но нет наивности — такую мне тонкость Ванико в них разрыл:
—Все, что Вам показывали,— это прикрытие одного другим: чтоб Вы не увидели того, что грузин о себе знает и думает.
—Это перед чужеземцем — понятно...
—Нет, и между собой так: это обряд. Даже если и все хоро шо у него, но не его покажут — это свое хорошее, а — ритуаль но хорошее: что принято, чтоб было, и что положено показы вать. .. Малый мы народ, а претензия — на большой...
Да, заметил: все «самое лучшее »тут делают, роскошное: кон цертный зал —так такого вМоскве нет! Театр, опера, стадион...
—Это со времен Руставели-Тамары повелось: тогда Грузия была в 4 раза больше нынешней.
99