§ |
Не просто случай и судьба окончат дни мои, но будет жизнь |
|
моя продолжена — в вечном угрызении чада моего, |
gЯ его породил(а), а он меня— убил!
Замкнулась цепь — в кольцо, в совершенную фигуру.
Разго&ор с музыко&едом
14.IV.80. Вчера с музыкантшей-грузинкой у мамы встречал ся: ее дипломница некогдашняя, сейчас вышла замуж за хохлоляха (и сама-то уж — грузская: отец — грузин, мать — русская),
а живет в Калининграде под Москвой и преподает в муз. училище.
Ламара Петараиа — так пишутся-звучат имена-фамилии мег рельские, откуда род ее. Вона сколько гласных!
Кстати, и эстонцы-финны с избытком гласных: Сааремаа... —
и мирный народ, невоинственный, чужого не жаждущий. Даже избыточно влажный, до сонности даже, как и вологодские рус ские, северяне берложьи-спячие... Огненно-сухие германцы на этих мирных, сонных и влажных вожделеют в космо-истори-
ческом Эросе и бередят... Франц контра Яана...
Спросил я Ламару: а не смущает ли грузин перспектива асси
миляции их народа? Ведь уже меньше 50% грузин в Грузии...
— Раньше у нас никогда никакого фанатизма национального не было, и мирно принимали другие народы, и странны нам слу хи о погромах евреев или резне армян... Тбилиси вообще — ин тернациональный город, проходной двор, так что Пушкин, еду-
чи в Эрзерум и остановясь в Тифлисе, его за армянский город счел. Но теперь — побаиваться начинаем. Вон армяне: у них бо лее 90% армян в республике, и смешанных браков мало допус кают, а у нас — беспечны на этот счет.
— Это от того, что самочувствие у грузин — «присебейнос-
ти », удовлетворенности, нет тревоги (как у евреев и армян): Бо гом хранимость (Кавказом = Богом) чувствуют, словно в раю еще, до грехопадения. Как ни резали нашельцы долинных гру зин — в горы не рисковали забираться. Да и ленивы даже на экстерминацию — персы да тюрки, в отличие от монголов и гер манцев: первые — самум и смерч, вторые — машина-автомат унич тожения были...
2D0
В музыке сейчас грузины падки перенять модерн: сонорис-
тику и додекафонию,— не пройдя фазы классического симфо низма; как и в живописи ныне — всякие кубизмы и абстракци-
онизмы, не пройдя классического портрета, вглядывания в личность, в глаза, в душу... То есть, процессы, типичные для ускоренно развивающихся народов и культур. Хотя и древняя нация и культура...
Собственно музыкальные фазы их такие. Сперва и всегда — народное пение, древнее, хоровое. Потом византийски-христи-
анский пришел мелос в литургию, но он быстро ассимилировал ся с народным пением, ибо антифонность (солист-хор, попере менно, что требовалось в литургии) как раз натурально присуща народному пению, так что христианство впиталось естествен но — еще и в похоронный обряд, очень важный и разработан ный в Грузии...
В X V III веке поэт Бесики: восточно-персидское влияние и мелос, романсно-городской стиль. В X IX веке профессиональ ная композиция началась — в жанре романсов (как вывески Пиросмани). Потом — оперы влияние итальянской, что уже с
50-х гг. X IX в. была в Тбилиси.
— Да!— включился я.— В «Даиси» Пуччини слышится «Ма
дам Баттерфляй », весьма...
— В XX веке — симфонические поэмы на народные илитера
турные сюжеты. Но симфонизма настоящего — нет...
— Слышал я 5-ю симфонию Гии Канчелли: потрясен был...
Но вообще-то там — не развитие, а контрастные сопоставления,
нездешняя звучность, сонорные эффекты... А из европейских музыкальных традиций какая роднее всего воспринимается гру зинами?
—Итальянская, конечно...
—Потом — французская, наверное: красочность, вариаци-
онность. Затем — русская. И чуже всего, наверное,— немецкая?..
— Да, именно так.
Да, симфонизм — от страдания, из личности: самоопорно раз вивает она из себя целый универсум. В Грузии ж такого самочув ствия нет — одиночества, так что симфонизму нет психейной по чвы. Симфонизм — это отрицательность, стремление — от
201
недостаточности и «зависти » к тому, что вне меня... К идеалу —
MS достичь его. А тут — все Бытие здесь и теперь, при себе. Космос
gдовольства. Не развивать, а перебрать разные сочленения Бытия
^тут присуще, статически любуясь или переживая (смерть, па-
мять...).
Но к середине XX века уже достаточно накоплено опыта стра даний личностных — и вот камерная музыка: квартеты Цинцад-
зе... Да и симфонии опять же Канчелли. Там, в Пятой, помню:
начинается с детской наивной попевки у одинокого инструмен та, струнно-щипкового, иль у арфы... И вдруг стремительно, ла виной-камнепадом, в «гадавардна» (= очертя голову) обрушива ется смерч Смерти — в тутти оркестра; пролетело молниеносно —
и опять тишь, вслушивание... Потом — хоралы, память средне вековая... И снова скрежеты Смерти, или вообще XX века... Но нет взаимопревращения мотивов, разработки, отождествления противоположностей... Чужое так и остается чужим, свое — сво им: нет «своего другого » германской диалектики и симфонизма...
Симфонизм — аналитика, «кантовость». А тут — синтетика (как
и в языке), «платоновость », умозрение, разновидение...
Спросил: поют ли женщины и как и что?
—Мало поют. Лишь колыбельные и причитания на похоро
нах. А так, хоровых и сольных женских пений нету. И притом —
низкие голоса почитаются, а не сопрано-птичка...
Ну да: женщина тут — сивилла, вещунья, мистерия матери-
земли; сдавленность-сдержанность обычно в ней, каменность.
И лишь при смерти — ее зона, ее право голоса. Именно это — и
в философа зацало. Мамардашвили так рассказывал-мыслил: «Дело происходит в грузинской горной деревне, где родился отец и где я часто бывал, там на похоронах плачут профессио нальные плакальщицы, как ударами кнута взбивая чувствитель ность и приводя человека в психически ненормальное состоя ние, близкое к экстатическому. Они — профессионалы и,
естественно, не испытывают тех же эмоций, что и близкие умер шего, но тем успешнее выполняют форму ритуального плача или пения. Юношей я не мог понять: зачем это? Ведь они притворя ются! А позже, как мне показалось, понял: ведь психические состояния как таковые ( «искренние чувства », «горе » ит. п.) не
202
могут сохраняться в одной итой же интенсивности, рассеивают ся, сменяются в дурной бесконечности, уходят в песок и не мо гут сами по себе, своим сиюминутным дискретным конкретным содержанием служить основанием для явлений памяти, продук тивного переживания, человеческой связи, общения. (А в Грузии оно и по горизонтали: хор друзей-мужей,— и по вертикали: скле пы предков, родно-кровность земли, ее притяжение. И вот жен щины именно взбивают эту память — как кнутами: себе на лоно — слез орошение и питание; тут «наша сила, наша воля, наша власть!» — могут сказать.— Г .Г.). Почему, собственно, икак можно помнить умершего, переживать человеческое чувство?— Всплак нул, а потом рассеялось, забыл... Дело в том, что естественно забыть, а помнить — искусственно. Искусственно в смысле куль туры и самих основ нашей сознательной жизни... Реактивность нашей психики — это одно, а ее проработка человеком в предна-
ходимых им общественных культурных предметах — другое ».41
Тут и ко грузинскому Логосу нам подступ: «Обязательность формы » — так означил идею своего выступления Мамардашви-
ли. И это — воспитанность, этикетность грузина, ритуальность его поведения, то, что он не может ценить естественность и ис кренность: они дурно пахнут и претят его аристократизму. Все это от чуткого ощущения своей исполненности — родом, на-ро-
дом, одним словом — не самости своей, но обязанности. Причем она — благая, не чувствуется насильственной и давящей. Ибо — гармония тут меж индивидом и общиной в малом-то полисе, в
обозримом Целом...
Это и в народном хоровом пении сказывается: именно потому что четко заданы и на слуху у всех априорные возможные тут ходы и лады и интервалы,— каждый может лично и бас держать,
и импровизировать в «криманчули » высокогорным голосом...
Дорога |
впредь ^ вспять... |
17.VII.86. Приводя в порядок свое Грузинское путешествие
1980 года, захотел еще раз прикоснуться к современной прозе и освежить в себе облик Грузии. «Дорога в детство » — назвал свой
41 «Вопросы литературы», 1976, № 11. С. 77.
203
*|[ роман-раздумье Тенгиз Б у а ч и д з е ( «Литературная Грузия », 1985,
№ № 4, 5,6). И мне интересно: посмотреть да посравнить, как
gгрузинство, сущность которого я пытался доселе уловить на материале классической литературы, обитает в нынешних писателях и трансформируется?.. И роман Буачидзе мне доставляет тут материал хороший.
Жили — и — куда девались: родители, предки? Но и я вот — жив, и они так же, мои отец и мать: самочувствовались остро и невыносимо волновались, ожидая свидания или в очереди, как и я в сей миг... — зачем? куда?..
Но вот идет История, и стоят недвижно страна Грузия и го род Тбилиси. Они как: поверх нас, независимо движутся и быту ют? Или — нами питаются, и мы им необходимы? Значит, есть смысл в нашем существовании: мы им годимся, вливаемся, как кирпичики строительные?— Да, наверное, это так. Но все равно: сознание такой пользы не утоляет душу. Нет: куда вот эта улыб ка отца иль трепет любви, что в слове письма пульсирует,— ужли безотзывны они и ничем более не достоверны?
Они — в СЛЕЗАХ — моих, нынешних, всевечных, какие дол жны и над нами некогда проливать(ся)... «В полузабытой связке бумаг я случайно наткнулся на старые письма, и глаза мои не вольно наполнились слезами. Ничего не поделаешь — годы. Эти пожелтевшие от времени листки могли вызвать грусть, сожале ние, печаль, но...слезы?» (№ 4, с. 24). = «Откуда эти слезы? За чем оне?» — как Лиза в «Пиковой даме» Чайковского... Веко вечный вопрос и всестранный и всенародный.
И все же грузин недаром вдумывается в эти слезы: для него они не просто некая физиология чувствительности, но — мета физика души бытия. Напоминаю, что и в «Витязе...» очень мно го плачут — и не женщины, а мужи, рыцари; на это обратила внимание моя дочь...
Вот и современный человек (автор): уж в таких тиглях при вычной жестокости мира сего и бездушности истории выварен, что удивляться и плакать — нечего, бессмысленно! Войны, лаге ря, «массакры», «экстерминации» народов и миллионов!.. Где уж тут над мелочишкой связки писем плакать? Это некогда чув ствительные барышни благополучного XIX века могли ахать-сле-
204