зиться, видя, как «Цветок засохший, безуханный » выпал из кни ги; а нам-то — стыдно уж так рассиропливаться!
И все же внутренний сю ж ет романа — в диалоге прав на слезы! Ведут между собою словно тяжбу — разноплановые сущности бытия: кто больше имеет прав на наши слезы? С пер вых страниц трубно вступает в действие и подает свой непрере каемый голос великая Война: письма с фронта, роковой день 22
июня 1941. И все главное внешнее действие — в годы войны совершается: фронт, танк, а дома — госпиталь, кровь и смерти.
Там, на фронте,— Он, юный, 18-20-летний. Здесь — Она, на
вечно 18-летняя сестра милосердия, любовь и поэзия...
Но и вглубь, за войну прорезывается память — и там про ступают очертания столь же могучей, как и Война, субстанции Бытия: это История, ее шествие и колесо — тож е давящее и сминающее жизни и тех, кто мужественно ускоряют ее каче ние, как коммунисты-революционеры: поколение родителей,
что тоже вечно юны остались, ибо гибли или в Революции, или на «Гражданке », или уж потом — исчезали иные по доносам таких «товарищей », как Симон Габгабия. И тут тоже свое пра во на слезы. И шествие романа словно нацелено к припомина нию еще одного рокового дня: дня ареста отца — и этот день равномощен в праве на слезы, как и всенародный скорби день —
22 июня.
Но и далее в глубь себя и субстанции Грузии вбуривается душа и мысль и чувство: убийство Ильи Чавчавадзе потрясающе проходит перед очами души — в замедленной словно съемке:
как совершилось это тяжкое и уму не постижимое бедствие?! И
протокольные записи об этих минутах равномощны хронике го дов войны, что ведет в своем дневнике юная Марина; но, как это ни парадоксально, слез вызывают они — больше.
Значит, трагедия Культуры и преемственность ее творцов
(еще и о Бараташвили щемящие душу страницы: восстановление облика мгновений и живых страданий поэта; сюда же и записи о чтениях стихов Симоном Чиковани и Галактионом Табидзе в годы войны...) своим голосом в полифонии деятелей Бытия глаголет и право на слезы нашего сердца оспаривает... Но тут уже слезы какие-то прочищенные, умиленные, восхищенные ( «над вымыс-
205
лом слезами обольюсь» — Пушкин): без ужаса, как при столк-
новении с голой смертью Войны и предательством Истории,
gЕще пласт — это Род: родные жившие и любимые человечки:
^Дед, бабушки, мать, сестра, брат, друг. Уклад Рода — в диалоге и споре за душу и сердце наше — с Идеями нового мира, который это все «разрушит до основания »: только что вот сумеет постро ить?— вопрос. Лучше ли? И тут мудрый Дед, честный рыцарь пре жней Грузии,гениальное «рационализаторское предложение» подает: «Дедушка говорил, что собрания и митинги следует про водить на кладбищах, чтобы все позабыли дрязги, склоки, все преходящее ибренное и пред лицом таинственной вечности спра ведливо решали бы свои земные дела ». (№ 4, с. 51). И верно: тогда не будет и словоблудия: стыдно балаболить перед душами пред ков, что незримо присутствуют и собеседуют и судят нас.
Ивот роман Буачидзе есть словно исповедь — на кладбище: припоминание человеком жизни своей и общей, и близких и любимых — дума в присутствии всей толщи предков Грузии, включая и героев «Вепхисткаосани» (Какое слово божествен ное! Жаль, что не разобрал его раньше методом фонетики сти хий: в нем весь Космос Грузии и ее Логос!) = «Витязя в тигровой (барсовой) шкуре », что тут даже в ирои-комическом варианте проступают: незадачливый миджнур доктор Дмитрий Джишкариани пишет любовное послание Елене Мизандари (как пишут таковые послания персонажи «Витязя...»), матери юного Дато, где уподобляет ее тигрице: «Вы стремительно вышли в другую комнату, сильными и гибкими движениями напомнив тигрицу, и прижавшийся к вам мальчик был как тигренок... Я тогда впервые понял..., почему в Грузии развит культ женщины, почему бого творят Тамар...» (№ 6, с. 51). Но и Руставели в запеве к поэме упоминает некую:
Мне она дороже жизни, беспощадная тигрица.
Пусть, не названная мною, здесь она отобразится!
(Пер. Н. Заболоцкого)
Ипредполагают легендарно, что это сама Тамар-царица. Но
иНестан-Дареджан имеет своим символом тигрицу, шкуру ко торой носит миджнур Тариэл...
206
Любимые люди, милые мелочи, что помнятся и щемят душу — и тоже источают слезы, и благодаря ближайшей сердцу кон кретности этих существ и ощущений тут слезы льются щедрее,
неудержимее...
Можно даже вывести закон — обратной пропорциональнос ти: чем общезначимее скорбь (ее предмет — большой: История,
Народ, Война) и вроде бы массированнее фундировано право на слезы твои, тем их более... — нету. Да и в песне поется о проводах на подвиг: «Я тебя провожала,/Но слезы сдержала,/И были сухими глаза ». А вот простой домашний снимок девочки и маль чика под ивой на солнце, ловящих рыбку,— вот это может истор гнуть слезы непрошеные... Вот именно: там, при великих событи ях, они очень уж прошеные и обязательные — и принудительные тем самым. А слезы — дело свободное, личное, спонтанное: им не прикажешь, как и сердцу.
Да и то правда: ведь История отпечатлевается в летописях- «анналах»; а герои, павшие на Войне,— в годовщинах обществен ным поминовением отмечаются: им и памятники, иордена, искри жали... То есть, много форм запечатления и бессмертия им отряжено. А вот застенчивой улыбке на милом лице уже отле тевшего в небытие существа — какая еще может тут быть поми нальная обитель?— Только моя слеза! Никому более не понят ная и не сообщимая...
Потому-то именно она и льется!
Кажется, я вывел рациональный ответ на вопрос автора, с
которого начинается роман. Это роман — задумчивый: он как бы уравнение это трудное решает нашего существования, удельный вес его сил-потоков, со многими неизвестными. В авторе, в сем современном идаже «модерном» человеке, словно новый Тари-
эл объявился-прорезался, сидящий на камне, миджнур Жизни,
лиющий слезы об этой вечной возлюбленной... Он ущемлен ее стрелою в самое сердце и парализован — делать что-то, двигать ся, желать, судить... Как можно и к чему, коли и пока не разре шена загадка смысла существования?..
Да, вот это: грузинства толща, Истории и Культуры веков и тысячелетий присутствие (не как фона во вне, а именно в душе, в
психее каждого грузина: и юной девочки-поэтессы Марины, и в
207
самом авторе) — смягчает боль от, кажется, невыносимых страда-
V2J ний текущего момента истории, что запечатлен: Война, 30-е годы...
Но нет потрясания кулаками и вопияния: «За что?! Какая неле-
пость!» — как это бывает в трагедии, для которой нужна некото-
рая наивность сознания у народа ичеловека, полагающего, что все
может быть разрешимо и именно сейчас, разумно и идеально...
Нет: школа тысячелетий и десятки поколений предков — их опыт неотторжимо в существе каждого грузина пребывает42 —
и смягчает ужасы нынешнего живота и его нелепости. А к ним — меланхолическая улыбка и светлая печаль, но не собственно ме ланхолия (что черна: «черная желчь », по-гречески) гневной са тиры или мировой скорби, допустим...
И потому роман — в лирической дымке и в звуках тихой музы ки, обволокнут ими,— как лейтмотив. Лунная дорожка, движение по ней друг другу на встречу меня нынешнего и меня же, дитяти и отрока,— и встреча «на далеком меридиане »... 40 лет назад. И вот мы входим друг во друга, перекрещиваемся, заходим уж за спины друг друга — иэто, наверное, и конец, истаивание нас...
42 Весьма кстати попалось мне в этих же номерах «Литературной Гру зии» (№ 6 за 1985) стихотворение Ушанги Рижинашвили на тему этой же мысли — «Корни». Себя грузин зрит как толщу, в коей — залежь предков, самоходное кладбище. «Предки мои проросли в каждой клеточке тела: Скажем, эта рука с родинкой у плеча, Вы думаете, она только моя? Но как бы тогда я смог Дом сложить из плоских речных валунов, Ведь рука моя никогда не училась такому. Да это ж прапрадед мой Руку воздел с мастер ком деревянным И ловко кладет камень на камень. Скрепляя кладку яич ным белком...
Аэти вот ноги — Вы думаете, они только мои? Но как бы тогда я ходил босиком По колючей стерне? Да, это ж прадед мой выдубленными подо швами Ступает легко, подбирая колосья...
Аэти вот уши?.. А эти глаза?.. Вы думаете, они только мои?..
Яне хожу на кладбище С цветами полуувядшими, Чтобы, вздохнув, положить их На хладные камни. Предки мои — не там Под плитами и надгробьями. Они — во мне. И суть моя Подвластна их зову...» (с. 8-10).
Таким образом, я — это и я, и интеграл предков, и всё их некогдашнее существование живо в моей душевности: «Тогда отчего, скажите, Вам ка жется иногда, Будто нечто с вами уже случалось когда-то, Но где и ког да — не вспомнить никак. И отчего взгрустнется вам вдруг В разгар засто лья шального?..» Вопросы— как младенец, чуткий к метафизике бытия, задает Отцу в «Лесном царстве» Гете. И, как Отец, я хочу ответить: «То их прошлые жизни в тебе говорят» (= «То ветлы седые стоят в стороне»,— как отвечает Отец сыну, зрящему Лесного Царя). Но этот ответ — им самим себе уж сказан...
208
Те определения Космо-Психо-Логоса Грузии, что я добыл в предыдущих исканиях, вполне нахожу их в романе Буачидзе. Космос свершения, при-сут-ствия, при-бытия, движения, что пребывает,— вот он:
«Если все же верно, что дорога в детство начинается тогда, когда кончается дорога из детства, значит, действительно, мы жаждем оглянуться назад именно на пороге вечного безмолвия.
И удивителен непостижимый закон круговорота времени — приближаясь к концу, мы неизбежно оказываемся в начале прой денного пути». (№ 4, с. 27).
Русский образ ДОРОГИ — безоглядно вперед, в незнае мую бесконечность и незавершенность — никак не кругообо рот. А здесь... И дорога — куда? Не вперед, параллельно ж и з ни, но — вспять. И они сходятся: радиус с рождения до 18 -20 лет и радиус от меня 50-60-летнего вспять, встречь — где-то около Центра Бытия (моего, да и вообще...)
Кстати, и роман Отара Чиладзе «Шел по дороге человек » — о Медее и аргонавтах! То есть, дорога — вспять, в память, доро га Истории: к тому, что было, = к тому, что ЕСТЬ сейчас в нас, как в колодце многослойном из культурных пластов, что архео логия и психоанализ раскапывают...
«Первое слово — рекам... Ведь и мы, люди, подобны рекам. Всегда одни и те же и в то же время другие. То взволнованы, то спокойны, то спешим, то еле тащимся. Куда?!.. Вливаемся в этот извечный бег и, кружась в бесконечном круге от условного нача ла до условного конца, вечно стремимся и стремимся куда-то...»
Но таков же — иТбилиси, символ грузинства: «И все же, что бы ни случилось, Тбилиси все равно останется Тбилиси. Изме нится его облик, расположение, форма, высота, изменится его население, но та закваска, основа, тот корень (вспомним «Кор ни» Рижинашвили, что я, человек, как «все мое — ношу с со бой »^ себе.— Г .Г .), который не описать и не выразить словами, то, что зовется просто Тбилиси, вечно и неизменно: он все пере плавит в своем горниле, все переделает на свой лад и всех, кто будет здесь жить, превратит в истинных тбилисцев...
Еще и над законом «равновесия » задумываются в романе: «Дедушка говорил, что в конце концов все приходит к равнове-
209