Применительно к «Илиаде» таковое именуют «принципом двойной мотивировки »: Ахилл-человек и сам решил, в противо-
речиях-борениях рассудка выйдя к выводу,— и бог помог; а поэт эпический может тут и не решать, кто ж именно все-таки. Не обязан склоняться к монизму. Потом в культуре Запада возоб ладает монизм: решение личности, «я »... Но грузинство — мяг че, не категорично, и при двойной мотивировке согласно оста ваться и ныне (как мы по роману Буачидзе выясняли). И даже более того: мы, каждое «я » мечется-волнуется во абсолютной всегда, жизне-смертной ситуации: «или-или?!» — и несет всю полноту ответственности за то или иное решение... (Многоточие почувствовал я себя понужденным в конец этого утверждения,
слишком категоричного, не по-грузински,— расслабляюще по ставить. ..). И в то же время сквозь нас, нами деет-живет-дышит
иНебо Грузии, и Горы, и Свет, и Поэзия, и вся толща поколений
исудеб... (Вот и Ушанги Рижинашвили склонен при «двойной мотивировке» оставаться: «А эти вот ноги — Вы думаете, они только мои? » — Значит: не только мои-прадедовы, но и мои).
И музыка, и дымка улыбки, и лунная дорожка...
Каждый из нас, каждая жизнь — что капля-слеза в лучах светящего сквозь нас Солнца. И сие преломление, радугу-спектр чудо-любо глядеть-описывать в нескончаемом платоническом созерцании ( «тхеорео!») от Руставели до наших дней.
В обращении Автандила к своему сердцу знаменательно объяс нение его терзаний — сатаною. Отсюда, от противного (именно!)
выводим, что Бог Грузии ощущается как бог Радости, кротости и любви. И таков общий колорит и «Витязя...», и всех там страда ний иборений. В интонации стиха мудрая улыбка — как основной тон: органный пункт на Радости бытия все время слышится...
Сама сказочная схема сюжета, внутри которого все сверша ется, уже заранее задает благое разрешение и солнечность в кон це. Нет, кстати, этого, в «Илиаде»: хмуро-трагично ее престав ление — гибель Гектора, Ахилла... «Нет великого Патрокла — жив презрительный Терсит,» — как итог «Илиады» формули рует где-то Блок...
Но в «Одиссее » все же благой конец есть. И наш «Витязь...» —
как бы контаминация «Илиады» и «Одиссеи»: и битвы, и путе
215
шествия-приключения, задержки и пленения (как Одиссея на
VS острове Калипсо, так и Автандила — в увлечении Фатьмой), и
^острова, и пещеры, и чудесные клады и оружья... — это уже в
^стиле арабских сказок «Тысячи и одной ночи » — близкий же ареал!.. Как Синдбад-мореход, и Автандил купечествует в поис
ках Нестан...
Таким образом, сюжет поэмы — универсальная схема бытия и прекрасный каркас для нанизывания туда всевозможных си туаций-узоров существования и, соответственно, для речений мудрости, которые там — воистину на все случаи жизни на века грузинства предусмотрены.
На шаг-стих сюжета два шага-стиха афоризмов приходится.
И отправились герои повидать сестру свою...
Автандил промолвил другу: «Мне служить тебе — отрада,
Но и ты забудь о ранах и не пей напрасно яда. Бесполезна нам наука, коль творим не то, что надо,— Посуди, какая польза от закопанного клада?
Мало толку, если горе несчастливого снедает: До назначенного срока человек не умирает. Роза, солнца ожидая, по три дня не увядает. Смелость, счастье и победа — вот что смертным подобает.
Что ни стих — то афоризм. Это я наугад ткнул пальцем. Но и везде такая пропорция. Не столь озабочен поэт, чтобы картинно описать-изобразить событие, битву, приключение, случай,—
сколько тем, чтобы отточить ювелирно драгоценный камень афо
ризма при этом и навесить на фабулу, как колье на красавицу...
И из-под украшений этих великолепно бряцающих не столь ви дится и ценится также прекрасное проступающее тело.
Но что есть АФОРИЗМ — как жанр во Логосе?
Это — сведение концов с концами, уравновешенная и само-
держащаяся мысль, закрытая, самодостаточная, присебейная,
не нуждающаяся в продолжении и развитии, как мысль, крича щая гласом вопиющего в пустыне и алчущего разрешения.
Афоризм — как прекрасная мелодия, законченная в себе, от полированная, что можно без конца одну и ту же напевать.
21Е
А иной тип мысли — как тема сонаты иль симфонии: она — не прекрасна, даже безобразна быть может в своей динамике, тор чит во все стороны заусеницами, выступами-ущербами, заявоч-
на, хочет жить-мыслить-страдать-развиваться.
Афоризм = мысль-шар, свернутая, мысль-спора, могущая су ществовать нераскупоренною бесконечное время, мысль-улитка.
Мысль-тезис иль вопрос — нечто иное: она исказывается сра зу беззащитно, навлекая на себя каскад возражений-противо речий и в себе, и снаружи,— и так начинает дышать, набухать,
разрастаться...
Любопытно, что афоризмы и максимы — жанр мышления,
развитый во Франции, с коей мы не раз отмечали у грузинства сходство. А для германского и русского Логосов — это чуждая форма мысли: здесь любят мысль, открытую на разработку, в
бесконечность-незавершенность. Отсюда и симфонизм в обеих этих странах мощный — ив музыке, и в литературе.
Также и в поэзии исламского региона, в арабо-персидской,
афоризм — в чести преимущественной. Жара!.. Где тут разго раться на мысль долгую, как роман?.. Свиться под чинару — и
смаковать сложившийся во рту стих, как шлифовать камень...
Сначала я думал пройтись по «Витязю ...» и подобрать рече ния, подкрепляющие мои основные тезисы о грузинстве, что выдвинуты на предыдущих страницах. Это — совершенно воз можно. Но — не нужно. Ибо так же возможно подобрать там и опровергающие афоризмы. Ибо, раз на все случаи жизни, то тут, как и в народных пословицах: «каждой можно найти проти воположную — в этом и состоит народная мудрость »,— как кто-
то остроумно и красиво заметил.
Тогда — надо считать, статистику привлекать: чего больше?
на чем акценты?.. Это тоже возможно — у кого есть вкус к это му. У меня его нет. Я доверяюсь интуиции умозрения. Его пост ройка — мой образ грузинского образа мира уж достаточно про рисовался, и потому — закончим!
КОСМОС ОГИМОАМ
Азербайджан
20.V.87. Предстоит — путешествие. Трудное и даже опас ное, ибо постоянно не туда может заносить мысль; предстоят и блуждания, и заблуждения... И тем не менее сам путь-дорога познавания, проникновение в чужеродный тебе образ мира — дело увлекающее... А ошибочные утверждения, будучи выска заны, становятся энергетическим импульсом, требующим само-
поправки, что и случается в последующем продвижении мыс ли — порой, как бумерангом, себя же поражая. ..И в целом все это способствует более глубокому проникновению.
Также следует иметь в виду, что я пишу свой образ об образе мира (Азербайджанском) — как художник-портретист может отдаться своему видению натуры, причем искажения фотогра фического правдоподобия тут никого не волнуют, а даже инте ресны особо, ибо вдруг на такие стороны объекта обращают вни мание, такие качества выявляют, что и невдомек бывали...
Так что построение мое — это и плод художественного мышления, конструирования, хотя одновременно я усилива юсь научно точно улавливать и фиксировать объект наблюде ния, как он попадает в прибор, что ведет эксперимент,— в
меня самого.
Путешествие совершалось в несколько заходов-присестов с перерывами на чтение и обдумывание. Здесь будут изаписи раз говоров. Собеседников — благодарю сердечно. А за возможные неточности в передаче их мыслей и слов прошу извинения: за них — в ответе я, чего-то недопонявший...
218
СаЭ и Рок
26.11.87. Рискую еще один образ мира внять в свой дух — и
страшно, оторопь охватывает перед наваливающейся махиной:
история более чем тысячелетняя, культура огромная, литерату ра еще древняя и средневековая... Но — пословицу российскую мастеровую воспамятуем: «глаза страшатся, а руки — делают».
То есть: помалу да полегоньку — глядь!— что-то и получится.
Сразу в главной трудности исповедуюсь: как вычленить соб ственно азербайджанское — из общей арабо-персидской тради ции древней и средневековой литературы? Национальную об разность как уловить?.. Тут с конца начинать придется: из анализа новой литературы. И как безусловную фигуру, продумаем Мир зу Фатали Ахундова. И, в частности, его стихотворение «На смерть Пушкина », написанное в начале 1837 года в потрясении гибелью поэта.
Это текст — перекресток: и географический, и стилистичес кий. В нем жаркий Дух Востока (Закавказья) обращен в скорб ном братстве на Север: к трагедии во Русской равнине, на бере гах Невы. Недаром А.А. Бестужев (Марлинский), с кем на Кавказе знался Ахундов, переведя стихотворение, назвал его
«Восточная поэма на смерть А.С. Пушкина ».
Но здесь и стык литературных традиций: образность арабо персидской, а затем и собственно азербайджанской поэзии ра ботает в жанре романтической элегии, современно-европейском и русском. Однако так же естественно в элегию переливается-
впадает свой древний жанр касыды — сей большой формы, пред назначенной для восторженных (как ода) и меланхолических
(как элегия) медитаций.
Каким же видится-предстает Космос в этом стихотворении?
Это, во-первых,— сад: наш, возделанный и обжитой мир-дом,
где так все исполнено радости и красоты и носит следы нашего труда.
В саду — весна: все набухает радостью и красотой:
Смотри, пришла весна. В полях и на ложбинах Цветы, как девушки, под солнцем горячи. Бутоны алых роз пылают сладострастно.
Кавказ
219