3 Фиалки ждут любви. Запенились ручьи. Вселенная полна желаньями до края. На самоцветы гор ударили лучи.44
(пер. П. Антокольского)
Просто — земной рай, прообраз небесного, где гурии и сады и ручьи... Но «Зачем твой соловей умолк в саду весеннем? ». Итак,
вполне в традиции «Гюлистана » Саади: мир = сад...
Но в том-то и дело, что это — не весь Космос: за оазисом нашего сада и города и времени жизни человечьей и истории — пространство, не нами организованное, нам не подвластное: там Рок, Судьба, Вихрь, подобно тому, как за оазисами — пустыни и суховеи, как за ухоженными городами и малыми государства ми — воинственные орды кочевников (арабы, тюрки, монголы,
Тимур...), что вмиг все сжигают и прекращают... Так и соловья =
Пушкина Вихрь вырвал...
Нельзя это пространство бытия за городом и садом назвать
«Хаосом» (как эллины то обозначили). Хаос — беззаконен, не организован... Такого понятия в мировоззрении исламского ре гиона — нет: все Бытие стройно в воле Аллаха, и Ему понятно; и
потому и нам железно исповедим закон смены радости на горе,
смены времен года (что за весной осень придет неизбежно), так
что нечего идопытываться...
Потому как странную ересь, индийскую по происхождению,
излагает Ахундов в статье «О Моллайи-Руми иего произведении » суфийские идеи персо-таджика Джалад-эд-Дина Руми, поэта XIII
века: «Этот свет он предполагает в виде моря, в сравнении с кото рым все мироздание (= наш «сад» — Г.Г.) и все видимое представ ляют из себя в отношении этого моря лишь капли и волны.
Это море будто есть «целое бытие », а все прочие творения и все видимое составляют лишь частицы этого целого, которые,
отделяясь на некоторое время от этого моря в виде капель и волн, вновь возвращаются к этому морю и соединяются с этим
«целымбытием» (с. 273).
Сам образ Моря-Океана для сухо-плоскогорного и степного исламского региона — запределен — именно: на кромке ислам-
44 Ахундов, Мирза Фатали. Избранное. М. ГИ ХЛ , 1956. С. 17.
220
ского мира — великие воды, как таинства и трансцендентности.
Они же — будничны для Эллады, и там Хаос так же домашен,
как и Космос. Также и в Индии, где мир то образуется, то рассы пается — в тактах дыхания живого Бытия: в мерах «кальп », «юг» и «критаюг».
Вот этот «гилозоизм»: одушевленность органическая Бы тия — неприемлемы Ахундову: «Но ошибка его (Руми —Г.Г.)
заключается в том, что он приписывает этому «целому» волю и желания. Вот один из аргументов его по этому поводу: «не спадет ни одного листика, чтобы он того не знал ». Будто это «целое бы тие » по своему желанию и воле наделило частицы количеством и назначением. Итак, эти частицы должны заботиться о том, чтобы после некоторого странствования опять вернуться к этому «цело му » и слиться с ним, и будто основным средством этого соедине ния является «фена», то есть уничтожение, ибо вечное суще ствование будет происходить через это уничтожение » (с. 273).
Строгий ислам скорее видит мир как Космос камня: Аллах — гравер по камню (см. гл. I «Кабус-намэ »). Поэтому легко принял Ахундов и современное ему научно-европейское механистичес кое понимание «души»:
«Еще одна ошибка Моллаи-Руми в том, что он верит в душу в том смысле, будто душа после разлуки с телом вечна и будет сливаться в «целым бытием».
Но европейские философы не признают душу самостоятель но существующей: убеждение их таково, что душа — одна из функций тела и существует вместе с телом, подобно тому, как телеграфическая сила появляется от соединения некоторых хи мических составов и исчезает при их разъединении.
То же самое и душа, появляется при сформировании тела и исчезает с его расстройством, но никто не может знать, что та кое душа, или что такое телеграфическая сила » (с. 274).
Итак: не заглядывать за «сад» — «город» (каков соблазн ев ропеизма и индуизма) — достаточно нам тут дел понятных. Зап редельное ж предоставим самому себе. М еж Садом-оазисом и Пустыней прочего Бытия — внешние отношения, как между раз деленными в пространстве атомами существования: оттуда на летают вихри смерти — и косят, и гасят...
« Я р я
221
Мистик же Руми ищет внутреннего единства меж «садом » и «пустыней»,меж «городом»и «морем»,меж «Я» и «He-Я» (как бы мы выразили на языке немецкой философии — Фихте), и
^именно живой исповедимости: претендует на основе своего опы-
та заключать умом о «целом бытия » и в себе ощущать живою волю последнего...
Во всяком случае, в отталкивании Ахундова от Руми нащу пывается некий более сухой, рационалистический поворот бы тия, образ мира тут, в Азербайджане, отличающий себя от ю ж ного ему, иранского, соседствующего с индийским — более
«влажным», «взаимопроникающим», «живоприродным»...
Но подобно и в касыдах Гатрана Тебризи (середина X I века) «О Тебризском землетрясении » и Хакани (поэт X II века) «Раз валины Медиана », что принимаются в азербайджанскую лите ратурную традицию*— ошеломляет контраст цветущего горо-
да-сада-жизни и ОТКУДА НИ ВОЗЬМ ИСЬ — вдруг погибели,
что налетела извне (а не содержится в самом принципе Жизни,
внутри сего сада и человека):
Спокоен был Тебриз, богат и многолюден, Тускнели рядом с ним другие города.
Слуга или эмир,— согласно распорядку,
Все знали благодать любимого труда.
Служили ближнему и славили аллаха. Здесь слава и почет, там изгнана нужда.
Идиллия. Утопия. Золотой век. Город солнца. Земной рай.
Ивдруг (именно — неисповедимо):
Инекий день пришел — земля заколебалась, Низина вспучилась, как горная гряда,
Ипочва треснула, и скорчились деревья,
Ивсюду хлынула свирепая вода.
Ите, что выжили, в рыданьях убежали,
В подкову согнуты от страха навсегда.
Аллах вселенную лишил ее величья, Земная красота исчезла без следа.45
(Пер. П. Антокольского)
Отсюда мораль: не планируй:
45 Поэты Азербайджана. Советский писатель. Л., 1970. С. 6 4 -6 5 .
222
Ты будущего ждешь, заботишься о мелком — А рок настороже, и близится беда (с. 64).
Но это — не тебе кара за что-то: за грех иль вину; а иль про сто Ритм Бытия (как по эллинам), иль смена его волн и фаз (как по индусам). Ведь Ритм — уже некая исповедимость, познавае мость и Мера и Форма, и Идея-истина.
Хакани же размышляет над развалинами некогдашней сто лицы иранских шахов Сасанидов Ктесифона — Медаина:
Мой дух, глазами размышлений на преходящий мир взирая, В глухих руинах Медаина судьбу как в зеркале читай!
Город был разрушен при завоевании арабами в 637 г. И по
руинам Т ибр (Деджле) течет...
Смотри, как вздулись воды Деджле. Кипящий вал бежит, спеша, Бушует, пенится, как будто в стенаньях мучится душа.
Какая скорбь, какое пламя в ее бушующей волне!
Слыхал ли прежде ты, что реки сгорают в медленном огне? И если будут вздохи скорби и искренни и глубоки, То полреки во льду застынет и лавиной хлынет полреки.
Лед (твердь, стихия земли, камень) и пламень: каменный огонь лав — вот что встает на место скандала воды-стихии, которая смущает тут, не своя...
Нуман был шахом, но однажды мат получил он от слона (из рукоделия искусного шахмат образ-орнамент...).
Рыдающие песни смолкли в саду увядшем бытия.
Сова преследует и гонит певца ночного — соловья.46
(Пер. В. Державина)
И вот ареал Космоса тут: нет живой Природы, Леса, неорга низованного мира Растения. А есть — сад и город. Сад вместо Леса (России и Европы символ...) и Город вместо Природы (жи вой, органической). Вместо нее — чистые стихии: земля (горы,
степи-пустыни), вода, воздух, огонь — неорганические, их цар ствие, но без посредства Природы как самоЖизни, что есть мо дель смыслов для человека и общества и труда.
46Там же. С. 8 0 -8 3 .
223
*§[ Тут — больше рукотворности, нежели в России и Европе;
иль в Индии, где — буйная живая природа (джунгли и живот-
^ных кишение).
Космос -ургии, трудом сотворенности — в большей степени,
нежели -гонии, естеством порождения. Сад есть рукотворный Лес, как Город = рукотворная Гора.
Но вот у Хакани место, напоминающее то у Шекспира, где Гамлет рассуждает о кругообороте всего — с могильщиками: как можно пообедать рыбой, пойманной на червя, что откушал от Цезаря:
Земля равно владык вселенной и нищих тащит на обед. Вседневно за столом ужасным пирует жадный людоед.
...Дервиш у шахского порога сегодня жалкой доли ждет. А в некий день — султан к дервишу за подаянием придет.
(с. 85)
Но тут и разница видна: восточный поэт при Логосе Двоицы остается, придерживается антитетики весов: колебательное, а
не вращательное движение (как в схеме кругооборота взаимо связанного всего: Эмпедокл, Ницше...), что на Западе так мощно моделирующе (центробежная и центростремительная силы),—
тут ближе. А если Единое — то всеутопляющее, абстрактно ни велирующее (как всепожирающий людоед Смерти).
Модель же Троицы, триады: жизнь, смерть, воскресение — или: зерно — стебель — колос (= много зерен), как образ внут ренне расчлененного Единого, как некоей САМ ОСТИ ,— тут странна бы...
И в стихотворении Фатали Ахундова «На смерть Пушкина » мир — сад, но в нем умолк соловей в самую пору весны. И вот — диалог меня с сердцем.
Ясердцу говорил, глаз не сомкнув в ночи:
—Хранитель тайников, свой жемчуг растопчи! Зачем твой соловей умолк в саду весеннем, Не разглагольствуют, как прежде, турачи?..
—Мой друг единственный,— мне сердце отвечало,— Оставь меня в тоске, не говори со мной!
О, если бы забыть, как мотыльки забыли Что зимний ураган не медлит за весной...
224