вах стихийного события космического масштаба — этот народ но-социальный праздник огней, прокаливание бытия и неба.—
Г .Г .)... Парни, взявшись за руки, начали танцевать вокруг кост ров...» (с. 206).
Но ОГОНЬ не только вне, во Космосе, но и внутри каждого человека — всесубстанция Гераклитова ( «Темного », недаром).
Он должен быть из эллинских первофилософов тут более вня тен, тогда как грузинам (как я выявил в предыдущих исследова ниях), роднее Платон и неоплатоники, с их «в-идеями » и куль том Света.
Вот Рус-Ахмед так поясняет свою мечту о просвещении на рода: «Если мы в сердцах этих ребят заж ж ем по маленькому огоньку, а эти огни рассыплются повсюду, разве наша страна не озарится светом? » (с. 306). Тут уже, во обращенности на Север,
где не Огонь, а Свет и Ветер — первостихии, и откуда, из Руси,
идет просвещение,— транскрибирует Ахмед Огонь в Свет, эту ипостась огня чтит.
Но в празднике Новруз байрам другую ипостась Огня чтут:
Жар. Темный жар — как жизненная сила-энергия, что в крови, в
жилах и в семени рода... Кстати, и Солнце и его пейзажи если есть в романе,— то закатные, где от солнца — огонь, а свет = желтый жар, тогда как если бы Утро бралось, то оно знаменательно Све том50, а не жаром: такая ипостась Солнца — в Авроре, в Эос...
О мюридах и их радении — «мейхане рассказывали удиви тельные вещи. Будто мюриды приходят в такой экстаз, что мо гут браться руками за раскаленное железо или дотрагиваться до раскаленной печи и не только не обжигают руки, но даже не чувствуют жара. Они даже могут пить залпом кипяток. При этом они, с пеной у рта, выполняя немыслимые телодвижения, на вре мя покидают этот мир, удаляясь на тот свет, и там встречаются с духами» (с. 164).
Но и вся жизнь видится — как сгорание: Сын Ашраф наблю дает за дымом папиросы, что вздымается от отца, который заду мался и не замечал «и пепла, ссыпающегося на плечо. Ашраф
50 Кстати, псевдоним Фатали Ахундова, каким подписано стихотворе ние «На смерть Пушкина»,— Сабухи, что значит: «Утренний». И в этом склонение Ахундова на Север проступает...
§ж е, увидевший этот пепел, заметил вдруг, что на висках отца
V2 появилось много седых волос. В прошлые каникулы их еще не
^было » (с. 219). Пепел сгоревшей папиросы = седина сгорающей жизни. Единосущие Огня...
Итакая немыслимая в поэтике других народов метафора: «глаза у нее словно кипят» — ревниво думает Салатын о воз
любленной брата (с. 245).
Но Огонь — модель и для Логоса местного. «Джахандар-ага хотел поговорить с сыном, но не знал, как и с чего начать. Его мысли были такими же зыбкими и колеблющимися, как струя щийся папиросный дым » (с. 219). Дым — а не свет! Мысли тут не доходят до выражения в слове, которое — воз-дух и свет, све-
товоздух. А Дым = это чад воздуха, тление, темное горение-не-
сгорание = невыговаривание...
И вот в фактуре романа так мало диалогов, а преобладают описания событий или жестов и телодвижений персонажей и пересказ их внутренних монологов — т. е. операций мышления,
что затаены, ущельно-неприступны для другого, и что каждый в себе скрывает. Но без воспламенения и просияния — в выгово ренное слово и свет разговора.
Разговоры — у русских персонажей романа, или у Ашрафа и Ахмеда, уже просвещенных; а эпический персонаж-батыр Джа хандар-ага мучается в усложнившейся жизни невысказываемо-
стью, как полуживотное существо, как конь, олень, пес (с кем он интимно сращен), что смотрят говоряще-понимающими гла зами, но еще нечленораздельны и могут проявлять себя лишь в решительных телодвижениях,— как и наш трагический персо наж свое понимание смысла бытия проявляет в непрерывных убийствах — за свою честь и достоинство, выступая как решаю щий и режущий Судия, а не аналитик и мыслитель.
Когда он ведет казнить свою сестру — просто по подозре нию в согрешении, оба идут и думают, и эта прекрасная сцена передана через молчание: как идут, как наступает конь и ее по колючкам гонит, как она думает: что нет, не может же он ее так,
не спросясь, убить; думает и он... — и все же выстрел...
Тут-то и возопило мое эстетическое чувство, воспитанное на европейско-русской литературной традиции: да вот же шанс
236
объясниться, ситуация для какого богатейшего диалога! Но
нет — все передано и разрешено через описание шествия на казнь
идвух внутренних монологов: «Джахандар-ага глядел на сестру
исам едва не плакал. Дважды с большими усилиями он прогло
тил слезы и, боясь, что больше не выдержит, отвернулся. Боль ше всего его поразил безмолвный плач сестры. И раньше в дет стве она плакала так, без голоса, закусив губу » (с. 177). Какая наблюдательность и тонкость в передаче внешних проявлений внутренней жизни, ее событий — через шевеления частей тела разнообразные! И какая скудость речений, словесных взаимо-
общений! Представляю, какую бы тут элоквенцию развел фран цузский автор: красноречиво-чувствительные выражения сер дечных нюансов ималейших движений мысли имотивов, доводов в слове! Или Достоевский иТомас Манн: какую диалектику тут можно бы выявить-развить!..
Но здесь персонаж — судия, а не аналитик: ни вкуса, ни уме
ния к сему делу не имеет...
Скажут: это же эпический патриархальный персонаж!..
Но вот современный писатель Чингиз Гусейнов и его роман из современной жизни «Магомед, Мамед, Мамиш », где уже боль ше диалогов и объяснений, и персонажи городские и словесно грамотные и членораздельные. Но недаром уже в названии ав тор предупреждает читателя: «роман со сновидениями, их разгадкой, с наивными символами, сказочным гротеском, сенти ментальными отступлениями...». Это не просто прием модерной литературы или только индивидуальный стиль автора. Тут, я пред полагаю, есть соответствие и национальному Логосу: азербайд жанец, недоверчиво-скрытный, по традиции опасностей вокруг,—
привык личностно-интимное проговаривать внутри себя и в снах переживать-видывать. Снаружи же диалоги-разговоры с други ми — не столь личностно-интимны и доверительны, сколь риту-
ально-этикетны. Ибо традиция предлагает для этого набор сло жившихся штампов и притч,— и весь юмор запрограммирован:
анекдоты, шутки — и можно прекрасно и долго общаться с дру зьями (хорово предпочитают, несколько сразу, а не «тет-а-тет»,
что требует исповедальности, чего тут избегают) — и не рас
крыть, чем ты лично жив и мучим и болен и проч.— в слове...
237
Так и в повествовании Исмаила Шихлы. Идет описание — и
притча, символ — из таких блоков слагается текст. Так, казнив сестру, «Джахандар-аге показалось, что перед ним лежит не
^Шахнияр, а его, их общая мать. А он раньше и не замечал, что
^сестра так похожа на нее, никогда не замечал, за все эти годы »
(с. 178). Возникает сильное метафизическое уравнение: сестра =
мать. И вот убил мать — за честь! Небывалое нечто! Преступле ние Ореста (если эллинские прообразы вспомнить). Или вот Ашраф готовится прийти спать к отцу и вслушивается в лес,
темноту, голоса птиц. В его душе многое теснится: и ужас от подозрения, что тетя не покончила с собой, а отец убил ее; и
напряжение: как и о чем говорить с отцом? Прислонясь к дубу,
он вслушивается в голоса птиц. «Ашраф знал, что птицы ана-
диль поют только ночью, причем будто бы висят в это время на ветках вниз головой. (Подобно и душа азербайджанца разго ворчива только во тьме, не на свету диалога,— и так противоес тественна и таких усилий требует личная исповедь, что перево рачиваться космос для этого должен!— Г.Г.).
По преданию, они были когда-то людьми, пастухами. Они пасли теленка, принадлежавшего пророку. Однажды пастухи
не уследили, и теленок потерялся в лесу. Сколько ни искали его,
не могли найти. В темноте, под моросящим дождем пастухи ра зошлись в разные стороны. «Н аш ел?»— спрашивал один. «Нет»,— отвечал другой. От страха перед пророком они пре вратились в птиц. И вот до сих пор по ночам раздается в лесу: «Нашел? Нет. Нашел? Нет».
Ашраф словно проверял, справедливо ли это предание и по хожи ли голоса птиц на перекличку несчастных пастухов...» (с. 190). На эти тонкости и анализы у автора хватает интереса и слов, и аналитика-разматывание ощущений идет... Но когда вхо дит Ашраф к отцу, тут несколько слов не значащего диалога — и
снова лежат и думают каждый про себя...
Нет, тут не неумение, а — ненадобность. А почему? Потому что если все в порядке и никто не нарушает ритуала, и делает как положено,— тогда все можно молча, и не о чем разговаривать.
А если нечто не так и пошло наперекосяк (как в том переходном состоянии мира, в котором действие романа разворачивается),
238
то для этих новых ситуаций нет слов, и непонятно, как о них говорить, так что по инерции вступают всеразрешающие скоро стные телодвижения: кинжал, выстрел...
В этой притче о птицах анадиль СТРАХ — как принцип Ис лама выражен. Аллах — не Бог-Отец и не Бог-Творец, но Судия;
и оттого глава рода себя правомочным распоряжаться жизнями родных чует; блюдет порядок и шариат, не предполагая личнос тей и особых случаев. Мыслит абстрактно, а не конкретно. Т а кой — родовой, патриархальный Логос. Ветхозаветный...
В отличие от этого христианский Логос за основу берет ми лосердие и внимание к частному случаю, к личности человека,
требует внимания к конкретности истины, а не к исполнению общего закона. «Не суди!» — отнято это дело от человека и от дано Богу, Судие Страшному — для того, чтобы мы перестали страшиться друг друга, а прощали, миловали, любили, не считая себя вправе судить и казнить...
Отчуждение? Да. Но — Зла! Для того, чтобы дать тягу-ваку-
ум Добру, которым бы мы единственно распоряжались и чуяли
ближайше к сердцу...
При христианской установке в познании — опыт, эксперимент,
наблюдение над частными случаями и особенностями. В литера туре — роман: эпос частной жизни и описание личного пути — траектории и особых мотивов поступков в каждой коллизии (ди алоги в трагедии и в романе). В философии — танцуют от «я »:
Сократ, Декарт, Кант, Фихте, Гегель...
Исламский Логос, напротив, интересуется общими правила ми и теориями, а в литературе — изречения стихов, мудрость и поучительность. В анекдотах, сказках и занимательных истори ях интерес не к психологии, а к действиям — внешним, теле сным — персонажей.
Например, пословица: «мать осторожного сына не будет пла кать» (с. 232) — чем интересно ее строение? Не из «я» — не из человека, не ему предписывается осторожность ( «береженого Бог бережет» — прямо наедине с Истиной), но он, человек, вы ражается не как «я », а как «он » = через мать, кому он — сын.
Вискусстве так витиевато, обиняком представить ситуацию
иистину — эстетика исламского способа мыслить.
239