«Тут — как орнамент: такою траекториею, не прямою, а изви-
|
листою, мысль и дух вьется... И орнаментами славно восточное |
|
искусство. |
^ |
Вот и мера Пространства и Времени: «Девицы растут очень |
|
быстро. Пока ты закроешь и откроешь глаза, они успевают вы |
|
расти на длину плетки » (с.200), которою их усмирять,— имеет |
|
ся в виду? |
|
Миг и плеть — вот меры счета: телесные, прирученные... |
|
И вот Новый завет и Логос, что нисходит в Азербайджан |
|
ский Космос с русского Севера. Первым делом поражает Джа- |
|
хандар-агу тут разглагольность: «А кто такой Ахмед? Безрод |
|
ный бродяга (это минусовые характеристики с точки зрения |
|
Ветхого завета Ислама и рода патриархального. Выломанный — |
|
зато сам, опора на себя, на «я», вынужден стать личностью.— |
|
Г .Г .), перекати-поле (это уже русской равнины-степи атрибу |
|
тика, а не гор Кавказа, инокосмос — Г Т .). Может быть, он даже |
|
ни разу не стрелял из винтовки (опять минус: не джигит, кровь |
|
не проливал, трус!..— Г .Г .). Но зато ловко он разговаривал с |
|
приставом. Ничего не боялся. И Ашраф изменился. Проходит |
|
время гарцевать на коне да играть винтовкой. Умные слова ока |
|
зываются сильнее пули и кинжала » (с. 238). |
|
Более широкий мир и кругозор — и оттуда мягкость и уступ |
|
чивость. Ашраф Рус-Ахмеду: |
|
«— Я говорю: отдай мою перепелку! |
|
— Ну а что будет, если не отдам? |
|
Парень поднял ружье: |
—Убью.
—Разве человек может драться из-за такой пичужки? Х о
чешь, я подарю тебе ее?» (с. 113).
А вот итоговый диалог между двумя братьями. Ашраф, рус ский выученик, обладает рефлексией и может на себя посмот реть со стороны и на поведение отца и брата — и видит, что и они виноваты и не должны осуждать других людей, что все — лич ности и равны. Шамхал же, человек старого закала, противится его логике:
«— Как это кто виноват? Что ты говоришь? До сих пор никто не остановился у нас на дороге, никто и не посмеет встать!
240
— Посмеет. Когда отец привел чужую жену, разве не знал,
что после пира бывает похмелье? Если бы с тобой так поступили,
как с Аллахяром, ты бы терпел? (Вот основной аргумент терпи мости: поступай с ближним и дальним так, как хочешь, чтобы он поступал с тобою,— это и в иудаизме, и в христианстве, и в кате горическом императиве Канта. Ветхий же завет и патриархаль ный закон рода не знает справедливости, а резко делит мир на
«мы» и «они», «наши», мой «род» — и все другие. И что хорошо
«нам » — то и нравственно. Другие — не люди и не субъекты пра
ва . - Г.Г.).
—Замолчи! (Вот бессилие старого Логоса — и ответ силою окрика.— Г.Г.).
Они пошли молча. «Этот парень совсем ошалел,— думал про себя Шамхал.— Каждую собаку он хочет поставить с нами ря дом. На всех смотрит одними глазами. Между отцом и Годжой не видит разницы. Ну что же, что я взял его дочь. Разве он ровня моему отцу? У сокола свое место, а у вороны другое. (Аргумент — из природного порядка существования.— Г .Г .)... Нет, видно, уче ние лишило его последнего ума... Совсем сбился с толку, совсем забыл, что такое честь» (с. 257).
Вот два, кажется, близких, но противоположных понятия: честь — и совесть. Род знает честь — и совершенно бессовес тен может быть: ибо не глядит внутрь себя и не видит бревна в своем глазу. И лишь видит внешний себе укор: если кто посме ет — то уничтожить! «Для него всегда самым главным было про жить с незапятнанной честью... Сестра запятнала его имя. Втоп тала его папаху в грязь» (с. 176).
Тут — что скажут, как говорят: сплетни, молва — т. е. слова,
что вне меня говорят. А сам себе я слов не говорю укорных. За кон тут — лишь вне меня расположен. Имя, а не душу тут бере гут в чистоте; да и не знают о существовании души и внутреннего мира, «я».
Вот и поруганный муж Аллахяр, у кого отняли жену:
«— Джахандар-ага запятнал честь моего рода, он растоптал мою папаху. Я не могу и поднять головы и смотреть людям в глаза, не могу появиться среди сельчан. У меня обрезан язык »
(с. 197).
241
2» |
И как о наихудшем думает Джахандар-ага: |
«— А вдруг со мной что случится? Что же будет? Остынет
gмой очаг? Опустошится мой дом? Прекратится род? (с. 342). Все
^это — внешне материальные потери... И, как хирург рода, обре-
зает все порочащее его: сестру убивает, коня даже любимого,
когда ему обрезали хвост и гриву — и тем опозорили хозяина...
Честь — это Смерть, и она — ее орудие.
Совесть же — это Любовь и милосердие, внутренне нрав ственный закон: может, никто меня не осуждает, но я сам себя...
Эта шишка не работает у великолепного эпического героя Джа-
хандар-аги. Также иличностное чувство — еле пробивается. Вот он ловит себя на том, что ему хочется что-то особо нежное и личное сказать жене — Меле, но осаживает себя. «Джахандар-
ага был твердо убежден, что муж не должен никогда в жизни показывать жене, что он ее любит. (Вот ролевое мышление: «муж », «жена >>, а не «я » и «ты ».— Г .Г .). Жена должна жить в постоянной тревоге, не зная, как муж отнесется к ней сегод ня...» (с. 161).
Но какой же Космос соответствует этим преобразованиям во Логосе? Тут ясно высвечиваются две матки: Кура — иДорога.
Кура — субстанция-субъект прежнего непотревоженного состо яния мира гор и ущелий итеснин, и рода и джигита...
Но вот с Севера движется символ России: Путь-Дорога — агент и орган наступления равнины (и равенства с тем вместе).
Причем дорога строится из тела Куры, за ее счет: «Некоторые сами участвовали в работах, возили гравий из старого, высохше
го русла Куры. Камни привозили и сваливали. Поднимались и опускались молотки. Из-под молотков высекались искры. Каза лось, камни противоборствуют, противостоят человеку, не хо тят быть раздробленными и уложенными в дорогу вместо того,
чтобы в живописном порядке валяться там, где им указала сама природа» (с. 108-110).
Тут все — символично. Ибо эти самоформные камни — что характеры эпические, рода. Не терпят уравниловки. Каждый горец — что камень: налит плотию, сбит. И, как жилы-прожил-
ки в породе,— чувства, страсти, что грозят, сдавленные, взор
вать...
242
«Молла понял, что Джахандар-ага виноват в смерти сестры,
что его гнут и мучают гнев, злоба, ненависть и раскаяние (вот как много натяжений и кровей-субстанций душевных!— Г .Г .), по тому и молчит. Джахандар-ага походил на человека, удержива ющего на плечах большую скалу, когда глаза от непомерной тя жести наливаются кровью » (с. 193). Кура же и есть сия взрывчатая кровь Кавказа... Она волит и велит, диктует ритмы бытия и дела. Лейтмотив Куры иДороги повторен и в заключи тельных строках романа в диалоге братьев:
«— А ты ... Ты сам почему не хочешь вернуться?
— У меня другая дорога.
Братья замолчали. Снова пошел дождь. Ничего не было слыш но вокруг, весь мир завоевал и наполнил устойчивый и все нара стающий шум Куры » (с. 350).
Человек — функция Куры: «Он представлялся самому себе ненужным куском дерева, выброшенным бурными волнами судь бы на чужой, холодный, пустынный берег » (с. 115),— так дума ет о себе Рус-Ахмед. Кура же — сила жизни, что наполняет жилы и натягивает человека, как тетиву лука: «Джахандар-ага почув ствовал, что жилы у него на лбу вздуваются, а руки дрожат. Еще немного, ион поколотит этого зазнайку» (с. 221).
Но и устроение мира, что идет с Севера,— двояко. С одной стороны, оттуда свет учения и школа, и русские правдолюбцы и просветители. А с другой — казаки и офицеры, царское и губер наторское насилие и несправедливость: оттяпали по какому-то приказу лес и угодья у села — и объявили «заповедником»...
Причем осилить эти силы Зла — не то, что отомстить соседу:
далеко и не подступишься!
Сами русские страдают — под этим, уже не природным и не патриархальным, а цивилизованным гнетом отчуждения. Вот два друга, русские просветители горцев беседуют. «Один гу бернатор сидит в Баку, а другой в Тифлисе. Чтобы на окраине открыть маленькую деревенскую школу, надо писать самому царю. Без его разрешения не двинется даже камень » (с.305).
Но эта ситуация продолжится и затем: в Москву придется пи сать по малейшему поводу местной жизни... Люди отчудили свою волю...
243
И в этом контексте старый закон обнаруживает свою красо-
42ту и свободу. При законе чести каждый, будь ты беден или бо-
гат, мог постоять за себя — и отомстить, убить обидчика, и по-
тому остерегались задевать личное достоинство. Оказывается, у
человека рода оно выше, чем у личности-гражданина нового вре мени, который сам за себя постоять не может, не вправе, а дол жен прибегать к суду других, с челобитными...
Выходит, при равенстве дороги и переходе на правовой поря док — фактическое неравенство между людьми растет. А в ста ром порядке у всех равное право на имя и честь — и человек, не спросясь никого, может отстаивать себя.
"Первые наблюдения
12.V.87.9 веч. В самолете на Баку. Первые впечатления — фи зиогномические. Смуглые, налитые соками тела, осолнечные исол нценосящие. Аж пышут жаром: подступишься — теплом обдаст.
Но именно жар, а не свет — от солнечности — в них. Пугают тайнами темноты, что в себе содержат: слышащие ее, напор тем ной реки жизни,— и умеющие с ним обращаться...
Черные выпуклые глаза на белках с красноватыми прожил ками. Из глаз смотрит нечто угнетенное — и напирающее выр ваться — и не могущее... Застыло это усилие...
Глаза, выпирающие из орбит, а не вбирающие в себя бытие,
как светлые, озерные глаза северян, более плоские и как бы со вмятиною, вагинальные.
Понял, в чем страхолюдие черных глаз: в них не прочитывае ма индивидуальная душа, в человеке заключенная: не являют они собой ей выход и глазок и сказ себя в мир.
Однородные черные дыры у всех: в них светит... нет, именно не светит, а проступает, родовое, безличное начало — Жизни вообще, ее темной воли жить.
Но воля эта чувствуется сильною; жизненная сила не в при мер крепче нашей светлоглазой.
Зато глаза светлые — вбирают Небо, получают от него пода чу, диалогичны с пространством и светом, взаимное существова ние означают.
244