^родились мы в сорок шестом »,— но сама стилистика этих и последующих строф, где вместо мощно-ярких и густых образов
^предыдущих — увещевания рассудочные, выдает, что на самомто деле не так уж и важно, КАК ты проживешь жизнь с точки зрения высших нравственных и идеологических понятий и кри териев,— лишь бы жил и детей народил!.. Сама Жизнь — идейна
внаш век гениальной изобретательности сил зла ко уничтоже нию рода людского, причем именно во имя Идеи! И Гитлер, и Хомейни, и прочие радикалы, что корень («радикс », по латыни) рода людского во имя маниакальной некоей их «чистоты » расы или духа, убеждений,— выкорчевать готовы.
Ипотому поэтический дар Сабира Рустамханлы — это ред кость и идейность просто жизни; во всех ее состояниях и на строениях обнаруживается красота и ценность, и он перебирает их и медитирует над ними. Все внятно его лирическому герою: и любовь, и разлука, и укоры совести,— но все мягко и кротко. Нет вздергивания души человека за удила на дыбы ко суперпод вигам и усилиям; устали мы от такого подхода к жизни и челове ку. Идея и нравственность?— Хорошо, да, но не так, чтобы самоубиваться или жертвовать чужою или своею жизнию ради них...
Иэто, кстати, новая нота и струна и интонация в азербайд жанской литературе и вообще мироощущении, в котором преж де, не задумываясь, хватались за кинжал и винтовку — и решали и убивали по малейшему поводу и подозрению (вспомним «Буй ную Куру» Исмаила Шихлы и всю эстетику эпосов...) воскорбле нии чести... Ну да: человеков рожали, как ягнят вотаре — несчет но, и бесконечным и малоценным представлялось женское лоно: всегда подаст человеческого мяса на пиры доблести и чести!
Но не таково состояние мира XX века, что породил измене ния и в азербайджанском образе мира и отношении к человеку.
Щадить жизнь! И потому такая нежность к сыну и старикам в стихах Рустамханлы — к тем, через кого передается огонек жиз ни и культуры...
Итак, просто ВЫЖИТЬ! (припоминаю первое мне слово Рахмана Бедалова при встрече и беседе) — что было извека на циональной задачей азербайджанства в его существовании воз ле исторической Дороги прокатывавшихся сквозь и чрез него и
320
над ним соседних миров и цивилизаций и для чего оно как бы не очень высовывалось вверх (во историю и Дух), а слегка приги бало голову,— ныне становится универсальной и актуальной задачей всего человечества второй половины XX века. Вот и единство национального и интернационального! Причем интер национальное, что именно не считалось с жизнями и жертвами человеков и племен и родов в своем становлении, кичась Про грессом, идеалами!— теперь пришло на поклон к более «низо вому » принципу, зато более фундаментальному: «Быть живым и только — до конца!» — как свое Кредо сформулировал вен ценосный духовный человек-личность, в ком высший цвет и культуры, кто Человек в высшем его ныне осуществленном раз витии — Борис Пастернак. Конечно, тут не просто телесно животная, но жизнь Духа Живого имеется в виду; но она неда ром сращена с понятием просто Жизни, подтверждая именно идеологичность Жизни как таковой!
28.V.87. Продолжаю вникать в Азербайджанский Космо- Психо-Логос по поэзии Сабира Рустамханлы: какие тут действу ют архетипы, символы, модели, образы и ходы мысли — типич ные, как мне кажется, для национального миропонимания?
Уход с возвратом, тогда как на Руси уход — без возврата характерен и в жизни, и в психике: возврат лишь в язве воспоми наний и угрызений; а тут — реальный, благодаря чему и содер жится, не растекается шар национального бытия: «Пока в тоске неутолимой все новых далей ищет взгляд, тропой, для глаз люд ских незримой, Душа моя спешит назад» (с. 151).
Даль — русский первосимвол, и она — на взгляд; душа же, ее состав — это память; а «Память крови » —так названо стихотво рение, где раскрывается телесная напоенность духа здесь:
«Древней правды миги оживают вновь. Что забыли книги— вспоминает кровь».
Кровь, что тут хлестала с башни на гранит, в почве пылью стала, ну а в нем (в мальчишке.— Г.Г.) — шумит.
А ступни босые токи теплоты чуют сквозь земные толстые пласты...» (с. 60) — как нефть! И она ОГНЕВОДА-стихия, и «па мять крови » — такой же сгусток. И все азербайджанство — та кой сгусток, конденсат из прошлого и будущего — в настоящем.
321
*§ |
Мой дух — лишь мотылек грядущих дней, |
|
Сгорающий на пламени былого... (с. 155). |
так заключается стихотворение «Все впереди ». Но оно столько
^же и позади...
Душевным зрением чутко улавливает поэт просквоженность настоящего живым, сочным прошлым:
Откуда чудный свет, сквозящий в поздних грушах? Назад полвека был такой же листопад, И не его ли свет вдруг вспыхивает в душах,
Когда в глубины груш вот так, на свет, глядят?
...Мучительное есть в осеннем сочетанье морщинистой руки и груши золотой...
(«Осенью старики сеяли пшеницу», с. 5).
Старик для «лирического героя » поэзии Рустамханлы — не итог жизни: сухой мудрец, аксакал,— а такой же, как он, маль чик, только еще более наполненный, прыскающий жизнью, как плод осенний. И как-то очень нежно тут любят стариков. Вот «Дедушка играет на камышовой дудочке »:
«Дед садится на ступени с дудочкой из камыша. Если голос груб для пенья, пусть тогда поет душа!»
...Ас небес течет сиянье, арычок в саду журчит... Дед взды хает — и дыханье грустью в дудочке звучит» (с. 7-8). Значит, состав песни = души — это свет и вода, превращенные в воз-дух. Вот она — эта, четвертая из стихий! Наконец-то уловил ее в азербайджанстве! И она — зороастрийска: огне-водна!
Так вот субстанция мугамов! То арык журчит, то сиянье не бес стекает во льды и теплеет в воды, разогревается и полыхает. Мугам — это ниспадание с вершины, с выси света — и оплотнение бытием, жизнию, страданием и радостию...
Но весь этот высокий Космос одомашнен в азербайджанстве: «Вот черною курицей туча раскрылась над выводком звезд »
(с.83) — как наседка над цыплятами...
А во сне сына — «дороги и тропки белеют, как корни засу шенных трав, что в кухне повесила мать на веревке » (с. 36).
Вот эволюция образа Дороги: Путь, Дорога, Тропинка, По вод коня, Луч с неба, Корень в земле, Травка на столе...
И даже трагическое — мирно вплетается в пестрый узор ков ра жизни.
322
«Нынче сына старушка хоронит... И в поселке гулянье идет».
Площадь — будто цветочная клумба. Не считая пылающих щек, самодеятельность возле клуба сплошь наряжена в огнен ный шелк».
И вот процессия проходит — как стежка черной нитки в ковре:
«...проходит процессия — черной бороздой через маковый луг.
Чернота пробегает по шелку, гаснет синь. А у песни хмель ной — словно черные ножницы, щелкнув, вдруг остригли при пев озорной».
Ковроделие — модель жизнедеятельности: по канве ковра видится и осмысляется всякое событие — даже такое, как смерть.
«Но волнение длится недолго. Море красок сомкнулось — и вот. ах, как шариков красочных много, лопнул шарик, а праздник идет...» (с. 98).
Плотное бытие! Как ковер — в отличие от кружева. Оно — легко и воздушно: этот — тяжел и налит весом.
Разглядывая азербайджанские миниатюры XVI века, я об ратил внимание на то, что нет почти неба, клочок его, углышек, а все пространство картины густо заполнено фигурами людей, животных, орнаментом растений и условными горами... Также
ив новейшей живописи: панно-ковер «Азербайджанские сказ ки » Саттара Бахлулзаде, его же «Мечта земли », «Базар дюзю »
идр ....
Пустота, стихия воз-духа наименее значима вазербайджанстве.
Иесли выстроить иерархию четырех стихий по-азербайд жански, то она завыглядит, похоже, так: огонь, вода, земля, воздух.
Иотвлеченные в других мирах понятия тут стремятся как бы налиться, оплотниться. Та же Память! В русской поэзии:
«О память сердца, ты сильней Рассудка памяти печальной!»
Тут же — образ: «память крови».
Свое призвание поэт символизирует так:
323
«Родился, кто призван из воды добыть огонь? ».. (с. 153) —
снова «огневода » — как субстанция и энергия...
...Но нет, неправ я! Вот стихия воз-духа, продуховленное
бытие: «Не надо трогать гнезд пустых», «Старый дом» — ду
шевно-пронзительные стихотворения...
«Между новыми домами кровля ветхая видна. Меж кудрявыми дымами не дымит труба одна.
...Сквозь глазницы дом впустую от зари и до зари всасывает жизнь живую, не светлея изнутри.
...А сквозняк в дому повеет и озвучит тишину — то ли брат сестру жалеет, то ли муж винит жену...
...Прозвучит в пустотах комнат эхо — словно мертвый дом сердцевиной бревен вспомнит тех, кто жил и вырос в нем...»
(с. 3 0 - 3 1 )
«Старый дом » — как выеденная воспоминаниями и угрызеньями совести душа — в стихотворении «Тайный суд». То — обра зы внутренней жизни личности. Приглядимся — вслушаемся...
«Со всех сторон, хоть ночь вокруг, летят воспоминания. Открылся смысл того, на что не обращал внимания.
Звучит в ушах пчелиный звон, все громче, громче этот звук, Все ярче свет — хоть ночь вокруг и мрак со всех сторон»
То — свет духа, сова Минервы, что вылетает ночью,— мысль.
Ивот она вонзается пытать напоенное жизнию тело:
«..Кручусь на топчане, сжигаемый виною» (с. 100).
Оказывается, для личности — недостаточно просто жить, как это достаточно для народа, где все само собой образуется муд ростью Бытия. Нет, жизнь личности — жизнь сознания, а она состоит из пустот = вопросов, а не твердей и полнот живых и природных существ:
«В ночи, сжигаемый виной, вчера еще незнаемой, зачем казнюсь тоской ночной, никем не обвиняемый?»
Вот: фактура вопросов явилась, пронзила умиротворенность. А вопрос есть вотум недоверия бытию. И рождает личную мысль-думу и особое понимание. И вот оно:
«Жизнь, что течет сквозь свет, сквозь тьму и сквозь меня и мимо, необратима — потому в ней все неповторимо»
(с. 101).
324
| _РГР № 1 (2) |
| 00338 |
| 05 Дифиллобатриоз |
| 2029 |
| 2030 |
| 2342 |
| 2716 |
| 7 |
| 7.Методичка УГНТУ |
| 9777 |