Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

Сравним с этим образ жизни народа:

«Родной народ в родной моей отчизне как вечный океан воды живой — и сколь ни убавилось в нем жизни, возникло и прибавилось с лихвой...» (с. 153).

Океан — полнота, шар, круг — вот образы жизни народа. Тут все повторимо и восполнимо. А для личности — Путь, ли­ ния, прямая, необратимость и неисправимость — вот рок, закон и фатум. Тем более — в регионе исламского фатализма это ост­ ро ощущается. В регионе христианства есть покаяние — и с тем исправление вины и греха...

Но это жжение — только начинается в мире Рустамханлы.

Оно еще не так остро. Появился еще один вопрос, но не мучат сомненья... Есть душе выход и ясное решение наперед — воз­ врат! И потому, когда поэт просит не разорять покинутых пти­ цами гнезд, не себя ли наперед имеет в виду его душа и жизнь?

«Не надо трогать гнезд пустых, когда питомцы разлетятся. Представьте, птицы возвратятся, а тут руины встретят их...

Представьте зримо и остро, сколь бесконечно труден путь их!.. А каждый выдернутый прутик — как выдернутое перо...»

Да это о себе и о тех, кто вылетел из родного гнезда в широ­ кий мир — на труд и муку всепознанья, лишась той ясности, что организует жизнь в узком круге рода.

«Уж что за столько тысяч верст туда-обратно гонит пташек, Но этот путь безмерно тяжек, и потому — не троньте гнезд!..

(с. 33)

Раз появились вопросы — появятся и восклицания, повеле­ ния от личности, ее призывы от себя, с особой своей точки опо­ ры и зрения и миропонимания индивидуального — к народу, «всем! всем! и всем!»... Гражданственность и публицистика, учи-

тельность...

Просвещать и учить и образовывать свой народ, чуя себя его умнее. А это — дело Фатали Ахундова, Джалила Мамедкулизаде, другого Сабира — поэта начала XX века...

Интересно: наш Сабир — учится у народа, прислоняет свою жизнь и душу к его красоте и мудрости.

325

львы,— и с амфитеатра Колизея любопытно посматривают мат­ роны... Взгляд вниз — и никакого неба...

Знаем мы картины охоты — у Рубенса и проч. Но тело — закрыто кожей. А тут — кровавые лужи: тайна тела — это кровь, как тайна Земли — это нефть, «огневода »; и вот эстетика здеш­ няя выпускает кровь наружу, восприемлюща к ней, ее виду. И ль­ вы и тигры на картине Стыка — как моторы-насосы-«кузнечи­ ки» нефтяных вышек, качают кровь, отсасывают...

Вообще сцены охоты — преобладающи в азербайджанских средневековых миниатюрах и в росписях дворца Щекинских ханов (XVIII век). Самоуподобление с животным — тут родно человеку (бывшему кочевнику-пастуху) и ближе растения, де­ рева. Обратное — в России: Дуб, Рябина, Береза и т. д. И в сти­ хах Рамиза Ровшана, что мне читали в Баку: «Может, я был вол­ ком вначале начал...», «Как трудно быть бараном », «Ягненок » — такое там проникновенное совмещение!..

Далее: вогнутость и выпуклость мира (но не ровность и плос­ кость, даль и глубина) — такое впечатление производит боль­ шинство картин. Или выпирают, надвигаются, выступают из кар­ тины: лани, кони, люди, ветви и проч.— на старых картинах; или наваливаются на тебя архетипы и веселые чудища, как у Джава­ да Мирджавадова; но никто не оставляет тебя в пустоте наедине с пространством, на диалог с чем-то: деревом, далью, рекой, пти­ цей. .. За тебя даны ответы — и простодушно предлагаются: тебе усвоить и ими наполниться...

Теперь понимаю смысл романа Гусейнова «Фатальный Фатали »: в опровержение этой привычной в азербайджанстве всепонимаемости и ответности, тут вся фактура — из сплошных воп­ росов, сомнений, недоумений: рыхлит, как бур скважину,— самодовольную плотность азербайджанского миропонимания...

Но об этом — позднее...

Или картины Азима Азим-заде — жанровая живопись: внут­ ренность домов, комнат, помещения все — не пространство. Мир словно бы ввернут в телесное и вещное...

С полотна Керимовой глядят на тебя «Три матери » — не «Три богатыря ». Дружб тут нет значительных мировоззренчески. Зато — рожание! И оно — массовидно, не личностно! В евро-

327

328