девы поневоле,— как душа черешни: поруганная красота, кото рой не дают плодоносить.
«Ведь надо же так случиться: и сад этот, и черешневые дере вья, с которыми так жестоко расправились люди (разнарядка пришла, план спустили: вырубить сады, сажать капусту!—Г.Г.), был не просто колхозный сад, он принадлежал еще отцу Бикеарвад (покойная мать Саиды, Рамазана и Хабиба.— Г.Г.), был землей их дедов и прадедов. Каждую из этих старых черешен Бике-арвад называла по имени, знала, какой сколько лет, знала нрав (!) каждой. Вот та, например, с двумя обломанными боль шими ветвями — ровесница ее сестре Малейке, что без времени ушла из жизни, в великом горе оставив своих родителей; череш ню так и звали «Малейка », а известна она была тем, что плакала: каждый год, когда сходила ягода, по стволу текли чистые, про зрачные капли... «Серьги», «Жемчужная», «Птичийклюв», «Де вичьи соски» — каждое дерево имело свое название соответ ственно виду и форме ягод. И даже запах у каждой был свой!.. Только запах этот в отличие от запаха других фруктов — яблок, груш, абрикосов, персиков (более общезначимых, вездесущих, как массовые фрукты-свиньи и крысы, не столь тут прихотливоличные и уникальные.— Г.Г.),— державшегося стойко, возни кал лишь на заре, под утро, когда еще не проснулись птицы, не пропели первые петухи; запах черешни вдруг наполнял все кру гом и также бесследно исчезал » (с. 9) — как лара и пенат сего дома, как дух, божество-тотем здешнего богоугодья Бузбулака. «А в этой деревне, пока стоит мир... в предутренних сумерках всегда будет пахнуть черешней...» (с. 9).
Кстати, набор имен черешен характерен для азербайджанс кого Логоса. Что здесь значимо, в чести? Драгоценные камни — ну, это общеисламско: там и «Материя » — философское поня тие — от корнеслова, означающего «драгоценный камень». Но вот уже — свое: «Птичий клюв » — как летучая скважина на бу дущую нефть, прообраз помпы сосущей; и важно, что в воздухе, птицею летает, неуловимо, нецапаемо снизу, землей и дорогой, им неподвластно, значит (хотя, вырубив сад по разнарядке,— корм птицам уничтожили, и до них так дотягиваются шайтановы щупальцы).
335
§ И вот «Девичьи соски»,что «Девичью башню» (Гыз-галасы) V5 в Баку напоминают сразу. Но сосцы — для кормления, плодо-
3ношения-рожания, и это первейшая забота и дума местного космоса: пристроить лоно к делу. «Среди одноклассниц Саиды не было ни одной незамужней » (с. 7).
Ивесь сюжет повести «Белое ущелье »на эту тему-рану: Рама зан, старший брат, увез свою сестру Саиду из деревни, сняв ее с десятого класса,— и пристроил в няньки к своей Розе, эмансипи рованной жене-бакинке, и этак загубил девичий и женский век. Теперь уже ей под тридцать, а она не знала брачной ночи, и вот ей тут ищут жениха; но здешний — Валид — груб, и Саида рада вер нуться в город — ибо уже деликатною штучкой стала, мимозою...
«А теперь от городской жизни отрастила такие груди, что платье распирают» (с. 10). И тетка Доста справедливо укоряет Рамазана. «От старухиных справедливых слов сердце сразу упа ло, опять подобрался страх — одна из примет душевной слабо сти, обретенной за годы городской жизни» (с. 11).
Город отращивает плоть и страх...
О, тема СТРАХа тут разработана серьезно. Вспомним тот священный ужас встречи с Аллахом, что отмечал Ниязи-куль- туролог в фундаменте исламского мирочувствия. Но тут страш ное — снаружи, тогда как европейско-христианская культура открыла страшное внутри человека, в Психее, так что себя и поддона своего и подсознания человеку более всего бояться надо — более, чем кошмаров и страхолюдий космических.
Саида помнит сказку, рассказанную матерью: «Она и теперь жива, эта сказка, она здесь, под этим небом, под этой луной, как запах черешни, как голос матери, тенью слов ее лежащей на зем ле. (Как насыщен тут воздух-стихия: все в него уходит, сохраня ется, как в засоле и настое вековечном...— Г.Г.). Этим голосом и сказала она тогда Саиде: «Не смотри долго на луну. Луна притя нуть может...» (А солнце — нет. Луна, полумесяц тут — сак ральнее.—Г.Г.).
«Саида зажмурилась. Ей показалось вдруг, что на луне пау тина, а из той паутины прямо к ней тянутся тонкие невидимые нити — опутают и утянут. Закрыв глаза, она сразу увидела себя там, в каменистой степи, вдали от деревни, от ярких шатров ее
331
черешен. И тогда стояла над степью эта вот луна. И под этой луной мать опять говорила ей... — про змей и зловредных насе комых, обитающих тут, в камнях. Самая страшная среди них фаланга — черный большой паучок. Ужалит и сразу — на клад бище. Приползет куда-нибудь на могилу и сидит, ждет, пока ужаленного человека не принесут хоронить,— эта тварь знает силу своего яда. Саида, объятая ужасом, боялась взглянуть под ноги, смотрела вверх, на луну, и ей казалось, что там, как раз посреди луны сидит огромный паук » (с. 6). Как «тот свет » в по нятии Достоевского Свидригайлова: ничего там нет, а только си дит один паук... Паук-Фаланга — как Шайтан, один из его обли ков. Ему антипод, его клешням,— живоносная арбузно-дынная плеть, солнечно-водная, тогда как Паук недаром сопряжен с Луной. Холодное страшило, как и на картинках Мирджавадова: клешни и пасти шайтано-фаланг...
И когда некрасивая девушка из класса Саиды Мансура, по прозвищу Сорока, была уловлена в сухом арыке с тремя парня ми,— «ужас, словно плотный туман, окутал деревню; казалось, листья на ветках недвижны не от духоты — от страха, страх был растворен в воде источников, и пища, сготовленная из этой воды — даже на вкус!— отдавала в тот вечер страхом» (с. 7). Такая вода — антипод ОГНЕВОДЫ солнечной, черноводье — и не как Нефть ли? Вода фаланги черной...
Да-даТ, что-то картина антимира, что привиделась мальчику Мехти как ущелье за хребтом ихнего, Белого,— очень смахивает на пейзаж города = ущелья меж небоскребов; серо-лунный там колорит:
«Ущелье, что привиделось в ту ночь Мехти, было глубоко, как бездонный колодец. У подножия мертвенно-серых гор, по крытых колючкой и иссохшей от зноя травой, пиками вершин своих вонзившихся в небо, внизу, далеко внизу вилась чуть за метная речка. Вода в ней не текла, стояла неподвижно (как в городе — не река, а вода, и все замерло и стоит.—*Г.Г.)... плот ная, густая, недвижная, похожая на смолу» (= нефть! ей-богу,
она!— Г.Г.) — (с. 33).
Антимир — оцепенение, статика, и сероватый воздух — как дыхание гадких душ. «То гадкое, темное, что будет сказано (под-
авказ К
337
§ростками.— Г.Г.) о плечах и спине Лейли, о ее красивых голых ногах, пока что, чернея, витало в пропыленном душном воздухе, а может, эти слова, которые неизбежно будут произнесены, и
^делали все вокруг таким серым и душным » (с. 32).
V3 «И самой дороги не стало — вдаль тянулось что-то тусклое, неживое. Такая дорога никуда не вела. И, самое странное, с до рогой, ведущей обратно к дому, произошло то же самое — идти было некуда» (с. 33).
Иэто — реальной состояние, а не миражи и кажимости. Чело век впадает в них, встрах,— и тогда выпал из жизни, был в смерти.
«Отрезок времени, никак не отразившийся в его памяти, был смертью, настоящей смертью, и лишь спустя время он родился заново» (с. 33).
Опять — дискретность существования, а не континуум-не прерывность. Жизнь состоит из атомов жизни (когда ты свобо ден и солнечен, огневоден, напирающ, как буйная Кура) и оцепе нений от страха, атомов смерти. Так это, похоже, раскладывает азербайджанский Психо-Логос.
Ипотому Гнев есть ценность. «Он (Рамазан.—Г.Г.) не хотел, чтобы гнев этот остывал; гнев и ярость нужны были ему — в них была сила и действие... И еще он надеялся, что, может быть, гнев, охвативший его, разгонит привычный страх, засевший в душе с того дождливого лета. Но страх сидел глубоко, очень глубоко...» (с. 29-30).
Гнев — как буйная Кура: поток, движение, живая дорога, арык, баштан, солнечный сок, антисмола вязкая, цепенящая...
Цвет смерти — серый, сероватая пыль. Цвет юношеской влюб ленности — сиреневый. Но «может быть, всякий раз, когда рож далась еще одна совершенно новая краска, мир должен был оку таться серой пылью?» (с. 31).
Ковровый Логос азербайджанца и звуки — как разноцвет ные видит-слышит. А алфавит — как радуга предстает. В повес ти любопытные приравнивания звуков к краскам: «А» — чер ный, «Зе» — красный, «Звук «П» — серий цивет,— по-русски ответил Мехти... Оказалось, что даже у звуков одинакового цве та множество всяких оттенков. Вот, например, «Ш» и «Ч» — оба желтого цвета, но у «Ш » желтизна, как у цветущей вербы
338
или кизила (еще и на вкус — звук!— Г.Г.), а «Ч » — как солнеч ные лучи... Выяснилось также, что эта солнечная желтизна есть
вкаждом звонком согласном; «3 »и «Ж» — красные, но отдают
вжелтизну...» (с. 13-14).
Это мне было крайне интересно читать, потому что у меня есть своя теория звуков языка — «Фонетика стихий », где я клас сифицирую звуки по 4-м стихиям: земля, вода, воздух, огонь. И это — подход из более абстрактного, бесцветного космоса и сознания, где я и обретаюсь. А вот тут спектр цветов (а не сти хий) — на правах первоэлементов!
И важна равномерная прослоенность гласных и согласных в здешнем языке. «Мехти только сейчас обнаружил, что от соеди нения гласного с согласным может возникнуть совсем новый цвет. И еще обнаружил, что если гласные и согласные не соеди нять, может — не больше, не меньше!— нарушиться равновесие в мире: если в слове будут только согласные, солнце сожжет все живое (верно: согласные = огнеземные, а гласные = водо-воз- дух, в моей транскрипции стихий.— Г.Г.), если же слова будут состоять из одних гласных, наоборот, наступит холод, день и ночь будут литься дожди (сходная у нас интуиция!— Г.Г.); не станут распускаться цветы, не будут петь птицы...» (с. 14).
Поазербайджанивание русских слов как раз идет по линии вставления гласных туда, где у русских скопление согласных: только что был «серий цИвет». Или «гЫражИданка» и т. д.
Врусском Космосе, где господствуют Мать-сыра земля и Светер, то есть холодные стихии, стык согласных не опасен, напро тив, желателен, греет ибо, в нем избыток солнечности: «искусст во »... А в азербайджанском Космосе огнепоклонников, где всамом бытии огня избыточно опасно, жара,— там надо орошать слово: где стык согласных — проводить арык = вставить гласный звук...
О, тут все сопряжены друг с другом: и Логос языка, и Кос мос, его стиль и склад. И порядок во Логосе — поддерживает и Природу владе и ряде. И обратно: когда залетели чужие слова и звуки: циркуляры и разнарядки в здешний Логос, дух, язык,— тогда и поражения и изувечения в Природе и экономике народ ной начались: перестали люди себе и уму древнему своему ве рить, а склонились перед приказами...
33S
| _РГР № 1 (2) |
| 00338 |
| 05 Дифиллобатриоз |
| 13 |
| 1615 |
| 2029 |
| 2030 |
| 2342 |
| 2716 |
| 7 |