Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

340

тоты измеряется количеством недвижно прошедшего времени,— Рамазан попытался уточнить свою мысль, но уточнение не удов­ летворяло его. Недвижно... Недвижно прошедшее время... Нет, время не может проходить недвижно, ибо оно само движение...»

И, приходя к уразумению, что «время » связано лишь с челове­ ком, его сознанием, формулирует, наконец: «УДЕЛЬНЫЙ ВЕС ПУСТОТЫ ИЗМЕРЯЕТСЯ КОЛИЧЕСТВОМ СИЛЫ И ВРЕ­ МЕНИ, ЗАТРАЧЕННЫ М НА ДЕЛО, КОТОРОЕ НЕ ПО ДУШЕ...» (с. 26-27, подчеркнуто мною) — т. е. впустую...

Счастье же — не замечать тока времени. «В мире по-прежне­ му был еще один, особый мир: его воздух, свет, цвета по-пре­ жнему с легкостью заполняли пустоту в душе Рамазана » (с. 27).

Иэто — родной космос, очарование его таинства.

341

Признание ТАИНСТВА как ценности (а не только Истины и \5 Разума — то есть того, что нам понятно и понимаемо) — важ-

^нейший ход во Логосе: в нем — смирение человека и благогове-

^ние и чуянье Высшего, и непосягательство на то, чего он не понимает, в отличие от надменного западноевропейского Рассудка, что со своим узким произволением посягнул изувечить Приро­ ду — своим трудом и индустрией, к примеру, и чего плоды мы пожинаем: не ведая последствий — ринулся делать, преобразо­ вывать! Шибко и больно умный — так, что больно и миру, и при­ роде стало от его ума такого...

Ивот азербайджанский мыслитель-писатель изображает печальные плоды этой надменности и руководства со стороны и «сверху», тогда как надо быть при земле, в близкодействии, и чуять запах и дыхание и волнение Таинства всей целокупности национального Космо-Психо-Логоса, что, по крайней мере,— в воздухе тут облаком содержится, вечно пребывает, не изгоняе­ мо,— как запах убитых черешен стоит над Бузбулаком...

— хочется спросить, сравнивая картину Азербайджанского Кос­ моса в «Буйной Куре » Исмаила Шихлы с тем, как это же пред­ стает в «Белом ущелье »Акрама Айлисли.

Да, помягчели нравы: никто не убивает самосудом, беря на себя право отвечать перед Абсолютом за другого человека, за женщину. Женщины — сами с усами, с личностью, правомочием и голосом: вон как городская девчонка Лейла врезала пощечинудеревенскому хулигану! Влюдях явилась рефлексия: внутрь себя смотрит Рама­ зан и себя винит, а не другого человека или даже обстоятельства эпохи. Совесть развилась — за счет Чести, которая более — вне­ шний регулятор внравственности. И Красота: откочевала из внеш­ него мира (Природа — изувечена, сады срезаны, ущелье — серое надвигается на белое) во внутренний мир, а душевность людей, что стала сложной итонкой и многогранной — во всех персонажах.

В них, правда, червоточина: и в Рамазане, и в Саиде, что так и обречена засохнуть, не родивши, прекрасная женщина с благо­ уханно-пригодным лоном... Но ведь — мужчины нет на нее,

342

перевелся достойный. И вместо некогда сильного эпического Джахандар-аги, тот же мощный сексуальный напор и воля — у воровского начальничка Валида, в ком люмпенизирован сбитый с панталыку азербайджанец. И некому его, такого унять, ибо нет уже глав родов, старейшин и авторитетов личных.

И разлитая некогда снаружи красота гармонической жизни человека в единстве с природой ушла в сказку, легенду, в то ТА­ ИНСТВО, что, как невидимый град Китеж, есть, питает еще, но, оскорбленное тупостью и жестокостью людей, поднялось как бы

ввоздух, оторвалось от зацепления с землей и видимой реальнос­ тью — и внятно лишь для имеющего уши слышать и разуметь, а также и ноздри — вдыхать, и вкус — пить: «То ли в воздухе, то ли

внем (Рамазане.—Г.Г.) самом явно недоставало ясности. Тоска по этой непостижимой ясности давно уже жила в Рамазане. Там,

вБаку казалось, что ясность эту он найдет тут, в Бузбулаке. Но и

впрозрачном бузбулакском небе не было сейчас ясности, по ко­ торой он так истосковался... И потом эти цикады... Завели они свою невыносимую трескотню... И ему казалось, что, не будь этого неумолчного стрекота, он, может быть, и достиг бы желанной ясности, и не просто достиг — набрал бы ее полные пригоршни и пил бы, пил, как изжаждавшийся пьет родниковую воду...»(с. 25).

Тут прямо пьют национальную субстанцию, вдыхают Дух — такие, напрямки, в мироощущении Айлисли и его персонажей, контакты и ходы и диалоги с Бытием. И «когда во дворе у Шахсувара засохла верба » (как засохла прекрасная дева Сеида, не став женщиной), она «отдала ослепительную желтизну своей жизни в жертву бузбулакскому солнцу» (с. 14-15) — вот так союзят наши существа милые со сверхбожествами бытия, и пе­ реливаются друг во друга — минуя уже как бы устроения и уч­ реждения межлюдские, общества. Ибо Социум повоеван — ци­ кадами: это они привольно себя чувствуют тут и лопочут на собраниях и громкоговорителями трезвонят пустые слова, из-за трескотни которых и не услышать Таинства и Истины и реаль­ ности. И потому омерзение охватывает человека от этого уров­ ня существования...

Однако, все равно радость излучается из повести: всеприсутствие этой разлитой и в воздухе, и в душах благой субстанции

343

Азербайджанства, кормящей,— так прекрасно и могуче, что верится: регенерируется тут гармоническое бытие, пережив болезнь, и в новом синтезе положительные ценности недавнего развития (а именно: чувство личности, совесть, мягкость, рефлексия и внутренняя жизнь души) срастутся с благой народно­ стью и природой, с их обычаями и красотой и плодородием.

Но — ответа нет, а лишь — вопрошение...

«Тетя, пойдем в деревья!— Лейла сказала это по-азербайд­ жански. Хотела сказать: «Пойдем в сад»,— Саида часто расска­ зывала ей о здешних садах, о деревьях, которые там растут»

(с. 12).

Вот символическая ошибка: городская девочка, воспитанная уже в русской школе, развившаяся в личность, не видит един­ ства САДа, а набор там деревьев-индивидуумов-атомов-личнос- тей. Сельский же мир — живой организм, и его логика делает акцент не на личности, а на ЮДе. САД = РОД, и важно племя и семя продлить-сохранить (как и отец Рамазана, баштанщик ге­ ниальный, прежде всего заботу имел собрать семена: «Билалкиши будто лишь для того растил все эти арбузы и дыни, чтоб продлить их жизнь, не пресекся их род» — с. 18). А одиночная личность (как Саида и Рамазан, не родившие или мало) — это дефект и пустоцвет, с точки зрения Бузбулака, как микрокос­ моса азербайджанского. Между тем они обрели слух на ТАИН­ СТВО и умеют пить Ясность — становятся пифиями и пророка­ ми, ближними к национальной субстанции...

Да, так дервиш и «меджнун » слышит зовы Бытия и есть из­ бранник Абсолюта, и скучны ему здешние песни земли. Таков и мальчик поэтический Мехти...

Да ведь Лейли и Меджнун — тоже не послужили РОДу, ушли в «пустоцвет» бесплодный. Зато какое питание от них получил Дух народа!..

И наша Саида — как Лейли: раз не любимому — так никому! Высокое взыскание!.. А тоска и неудовлетворенность Рамазана, снедаемого жаждой Истины, понять, что же такое случилось?— братска взысканию Меджнуна-дервиша...

Так неожиданно узнаются эти субстанциальные для Азербай­ джанства архетипы — ив персонажах современной повести...

344