Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

^день главный инженер! Как прилипал во второй день зав-спирт!

^А сегодня уже спокойно проходят мимо, не просят не надрываться, не предлагают гроздь винограда, не обещают денег и да­ ров при отъезде. Даже жалко! Надо бы поиграть...

О, сколько мошенников в сем народе! Даже Ревик, муж Ас­ мик, взятки в суде брал, и мы, и Бочаровы любим и любят их. Мыслимо ли, чтоб с русским взяточником мы любовно обща­ лись? А с армянским — общаемся, ибо это — общая магма и плаз­ ма, общий стиль и не мешает индивиду быть глубоким...

7 ч. Никто не хочет иметь хороших отношений с Господом Богом. Все хотят иметь хорошие отношения — с директором вин­ завода, с секретарем райкома, со сторожем винного пункта, с механиком — даже со мной. И взаимно плутуем все. Но невдо­ мек, что лучше бы состоять в хороших отношениях с Господом Богом.

Ну — бегом опять к прессу.

(Про это все я подумал, спросив одного из молодых белых воротничков, что глазели, как я работаю: как бы попасть в об­ серваторию на Арагаце и посмотреть в телескоп?— на что он: «Туда надо разрешение. Вот ваш начальник в хороших состоит отношениях с Амбарцумяном. Попросите ».)

Ну а зачем меня пускать? Ведь вот во мне бес: запульнуть камнем в зеркало телескопа — подначивает, как он же в ребро толкал пустить петуха в Большом зале консерватории во время концерта — иль матом громогласно выругаться. Он же второй день шепчет слегка толкануть старичка хозяина — на обрыве над рекой кончается его огород, и по утрам мы там вместе оказы­ ваемся. Иль себя слегка туда подтолкнуть. Однако, слава Богу, не поддавался подобным искушениям. Уповаю, что и дальше убе­ режет.

Так что мне-то, по грехам моим и искушениям,— только с Господом Богом в хороших отношениях состоять надо и об том радеть. Это им, воришкам и плутам малогрешным, можно об ином помышлять и об Боге забывать. Но мне-то — ни-ни!

Бегом за вилы!

380

Сам у себя в изгнании — вот я. Считаю дни, когда смогу по­

зволить себе домой вернуться — к «кушкам» своим, девочкам...

“Ь Эчмиас>зиие

14.Х.73. Ну, такая жизнь мне нравится! С утра, в 7 восстав, поехал в Эчмиадзин — армянский Иерусалим, он отсюда в 17 км. В 8 ч. был уже там, пробыл до 11, а вот сейчас в 12 — опять на винзаводе на работе (которая и не начиналась: виноград еще по­ левики не собрали). Выпил 2 стакана вина, в сени дерев пятнис­ той на столике записываю вот это. И так тебе сразу — и туризм, и виноград, и вино, и физический труд, и заработок.

Самое сверхвпечатление — Арарат: впервые увидел во всей мощи эту седую глыбу Бога. Библейская гора! Гора книги Бытия. Гора Ноя. Это взвидеть и восчувствовать было — архи-пронзение.

Царит Арарат.

И второе: церковность = семейственность. Глядя, как во хра­ ме люди о жизни, смерти, рождении молятся, все об этом,— так к своим потянулся, до слез; завопила душа, все воспомнилось родное: «Бадой!», «Ты, папка, плохой!» — сладчайшие слова из уст женушки; настины плечики...

Взвинтилась душа внутрь, вглубь, в сердце. О, это мое послед­ нее путешествие в одиночку! Следующее — или семьей всей, или с кем из. Самому в бесплодно-эгоистическое нутро свое прини­ мать впечатления — отвратно.

Молился там человек в сером костюме: долго, час стоял на коленях. Потом, отмолясь, вышел, попил воды и пошел домой, не ожидая красот службы католикоса в 12 часов, куда съезжа­ ется поглядеть весь армянско-ереванский бомонд. О, как заще­ мило мне сердце от умиления на него, на этого человека! Один в толпе был с Богом — и смыл грехи свои.

Старушка в углу трона (католикосова?) присела тихо...

Всякий язык Бога молит, любит, славит. Тихо стоял я потом на стене, глядел на храм и Арарат. Храм прейдет, но... и Арарат прейдет... Но Бог?!..

Как кружатся пчелы на солнце, привлеченные виноградною сладостью!

381

gцию на их соблазн — и, сломя голову, подрал оттуда. Ибо не Богу душу я воздымал, а Сатане бы кадил, невольно глазами по формам женским поводя... И — хорошо! Сейчас на честной работе я, монотонность ее благолепна, есть «тапас » (в индуизме — жар аскезы, эпитимья.— 4.IX.90), служение-смирение и очистит...

Но сколь чувственна живопись и краски армянские — крас­ ные, лиловые; ангелочки — с такими задками, что, глядя на них, любой Карапет иль Ованес, небось, облизывается...

Хорошо не быть в туристских бегах.

6 ч. Ходят тут все на винзаводе вороватой походкой, глядя по бокам. Как дети.

Армянин из Болгарии соблазн в меня закинул: посылку ви­ нограда отправить семье в Москву — ив душе моей завязался целый сюжет. Я тут объедаюсь, а мои детки и не знают, что есть такое на свете изобилие. Как бы славно переправить: Бадою бы объяснили, что это от папы... Но для этого надо включаться в хоровое хищничество и заходить вороватой походкой. Сразу лишаюсь преимуществ человека вне игры, что я доселе на винза­ воде имею. А потом — хлопоты! Ящик доставать, проносить по частям виноград — и куда? Одно дело — я хозяину приношу в благодарность за постой и корм и в отплату. И что же: принесу и скажу: «это не для вас, руки прочь!»?

Но ведь чадолюбивый Азарх (мой многолетний спутник по туристским походам в горы.— 4.IX.90) сквозь все препоны ото­ слал бы. А это в тебе — эгоизм изощряется на доводы: нет в тебе такой силы любви... И за то осудит тебя жена: для детей не мо­ жешь постараться, а для себя — так постарался!

Мучимый, сходил на почту. Объяснили: ящик должен быть с дырками, а то испортится виноград; да и стоит недешево... Так что лучше пойду по приезде в Москву на рынок и на заработан­ ные здесь деньги у тех же армян куплю такой же виноград.

Полегчало... эгоисту...

7ч. Вяло сегодня. Воскресение: наверное, мало колхозников на поля вышло.

Книжку открыл... — нет, к бумаге!

382

В бумаге — магия. Магия чистоты и неизведанности. Пуска­ юсь в путешествие по листу, не ведая, куда занесет...

И увлекательно — и шанс преображения. Лист сначала = жизнь сначала.

Начинаю лист — как начинаю жизнь (уж было у меня об этом, но в других словах).

Завтра последний день здесь положил себе. И даже грустно­ вато покидать плутишек, с кем сжился: работал, ел, пил, воро­ вал. Да, и я ведь для хозяина проносил вчера.

А насчет хороших отношений с Богом дед Никита (мой сосед по деревне Щитово.— 4.IX.90) понимает: у него тост:

«Будем живы да Богу милы, а людям сам чорт не угодит!» Все тут! Жизнь — с Богом, а люди — с чортом.

Однако, и неслужение людям тут закралось. Потому сам Никита понимает свое долголетие так, что Бог его не хочет к себе брать...

Как хорошо мне здесь с работягами, что в поте лица хлеб свой вкалывают! Вот выпил с ними среди трудов, разговорился...

Икак плохо мне было бы в городе среди людей труда неправед­ ного, с интеллигентами — ироническими тружениками криво­ душия! Там пить, курить, иронизировать, за бабами ударять.

Ивсе — черно, чадно.

Дали мне с собою читать рассказ Гранта Матевосяна «Буйво­ лица» — лучший рассказ, по словам Битова. Но чуть запахло быком, я оставил. Я — читатель простодушный и чтение прини­ маю не к сведению, а к исполнению. А поскольку жены моей со мною нет, а на жену ближнего я положил не заглядываться (не только «положил », но мне действительно брезгливо представ­ лять лоно чужой жены — в отличие от Есенина, человека ар­ тельного, русского, в свальном грехе панибратского), я такое соблазняющее чтение подпускать к себе не буду.

Поздний вечер. Уже к 10. Моем, убираемся. Самая нудная и долгая работа. Провозимся до 11.

Я сейчас слегка отлыниваю — от грязной мойки; днем зато труд других на себя принимал.

Буду, буду сожалело вспоминать о вечерней возне и винном заведении, где я сбоку, под лампой сквозь деревья, письмена заношу.

383

2» 15.Х.73. Ну, сегодня последний день, назначенный мной на казнение в Аштараке. Господи! Наказан я этим путешествием в 'Ц Армению. А еще 10 дней быть вне дома!.. В чужих семьях, наси-

^ луя своим вторжением чужую жизнь — вот старичков бедных V§ здесь, иль в Ереване молодую семью...

Но и в Москве что ждет?.. Что я буду делать? Что работать? Растерян я. Только дома бы свиться, в семье,— и закрыть глаза на мир остальной. А, затеяв работать что, выхожу, значит, на люди, в конфликты, на казнь печати.

Не вороши потроха своих прежних писаний. Не оглядывай­ ся, а то — как жена Лота: от жалости и горечи расставания обра­ тишься в горючий столб соляной.

Но ведь замыслил опрятно умереть; а это значит для меня: привести в порядок расхристанные мои писания... Но мука это...

Однако, прочь уныние! Грех это неупования.

Ла&аш и хачкар

автракали сейчас. Вдумался в ЛАВАШ — хлеб по-армян- ски. Длинные и широкие раскатаны плоские листы; отла­ мывают кусок, кладут на него сыр или редьку или фасоль, запе­ ленывают и едят. То есть опять принцип нутри, сокрывания в

недро: то, что было явным сделать тайным.

Обратен этому — БУТЕРБРОД: сыр или что кладется поверх ломтя хлеба, как небо на землю67. В Армении ж небо сворачива­ ется в овчинку, оземляется, скрадывается в складках земли.

Так это и у Сарьяна на картинах.

Сижу на отвесе. Страшно себя: малое шевеление — и... Дай­ ка перейду подальше от соблазна на грех.

Рассказ О.Туманяна прочел «Каменная баня ». Человека, как сыр в лаваш, окутывают одеялами и кладут при (на?) котле, куда раскаленные камни брошены. Русская баня: хлещут открытого, голого, веничком березовым — деревом спасаются, а пар — от­ крыт, в воздухе и небе. А тут все укутывают, загоняют внутрь: и пар, и человека.

67 Или еще совсем отдельно можно: хлеб в одной руке, сыр в другой. Так я ем: не люблю смеси, а чистый продукт в отдельности.

384