Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_1

—Но есть комитет нижних чинов, — возразил че­ ловек в очках, — в руках которого огромная сила.

—Сила-то большая, — ответил солдат, — да нет, стало быть, в комитете настоящих командиров. По мне, надо бы обложить штаб крепости, обойдя его со всех сторон... с пулеметами, с полевыми орудиями. А они — демонстрация! Вот тебе и получилась «демонстра­ ция».

—Революция терпит поражение, — опять загово­ рил человек в очках—Это ясно. Где бы ни возникло

восстание, везде оно подавляется. К броненосцу «По­ темкину», восставшему прошлым летом в Одессе, не присоединился ни один корабль. «Очаков» в Севасто­ поле потерпел крах. Грандиозное восстание рабочих в Москве месяц назад подавлено: у рабочих были вин­ товки, а у правительства — артиллерия. На Забайка­ лье двигается карательный отряд генерала Меллер-За- комельского. Красноярская республика пала. Очередь за Читой.

— Ты, друг милый, — сказал солдат, сидевший в кресле, — каркаешь, как ворон... Не знаю, как в Рос­ сии, должно быть, там у царя большая сила. А здесь, сила у нас, только командовать некому.

Помолчав, солдат добавил:

—Я вот думаю, был бы у нас командир хороший, завладели бы мы всей крепостью да двинулись выру­ чать Сибирь и Россию.

—Эк хватил, брат!—засмеялся один из солдат.

—Правильно он говорит. Правильно! — горячо всту­ пился за солдата рабочий. — Нет руководителей. Та­

кой силе да хорошего бы вождя!

— Ничего! —заговорил мой новый друг Павел Об­ ручев. Он расправил свои густые усы. Сдвинул на за­ тылок фуражку, золотая блеснула надпись: «Жем­ чуг». — Народ не победишь. Вон какие молодцы под­

росли!

Матрос повернул голову вмою сторону.И все разом посмотрели на меня. Я смутился.

— Мы с ним вместе били по пулеметам, я — из винтовки, он — из револьвера.

Двенадцатилетний сын Сибирцевых, Всеволод, стоявший возле матери, не сводил с меня своего изум­ ленного взгляда.

— Было бы нас человек пятнадцать, — продолжал

605

Павел Обручев, — ей-богу перебили бы всех пулемет­ чиков. Дворами бы подошли к ним... Верно ты, браток, сказал, — обратился он к солдату, сидевшему против Марии Владимировны, — не с музыкой надо было идти к Селиванову, а с пулеметами. — Глаза у матроса вспыхнули яростью. — Бабахнуть бы по штабу крепо­ сти с Тигровой батареи... Эх! — Он хотел выругаться, но, посмотрев на Марию Владимировну, только скрип­ нул зубами.

Наступило молчание.

— Вот тебе и свобода! — прервала молчание Мария Владимировна. — Вот тебе и конституция!

Она плотно сомкнула губы. В длинной, широкой юбке, в светлой кофте с галстуком бабочкой, она сиде­ ла в кресле маленькая, но вся какая-то подобранная, ясная.

—Цари всегда обманывали народ, — отозвался на

ееслова рабочий.

—А за что же была осуждена та женщина? — об­ ратился к Сибирцевой сидевший против нее солдат.

—Кто? — рассеянно переспросила Мария Влади­ мировна, затягиваясь папиросой. — А!.. Волкенштейн?.. За участие в убийстве харьковского губернатора князя Кропоткина. Она снимала тайную квартиру, где проис­

ходила подготовка к убийству.

— Подумайте — какая женщина!—воскликнул сол­ дат.

«Так вот кто была женщина в черной шапочке!» — взволнованный рассказом Марии Владимировны, ду­ мал я, вспоминая красивое лицо, большие темные гла­ за Людмилы Волкенштейн, ее труп на земле. Я не знал тогда, что Волкенштейн, вышедшая из русской аристократической семьи (девичья фамилия ее — Алек­ сандрова), была членом партии, оказавшейся бессиль­ ной в своей террористической борьбе с самодержа­ вием.

«А кто же такой Павел Обручев, вот этот матрос с горящими глазами? Кто этот хмурый рабочий? Этот солдат с ружьем, сидящий против Сибирцевой? Кто они?»

«Они — это и есть народ, восставший против ца­ ря», — ответил я самому себе...

Раздался одинокий выстрел. Ему ответила пулемет­ ная очередь. Потом все стихло.

606

На дворе стемнело.

—Ну, можно теперь идти, — сказал кто-то. И все поднялись со своих мест, прощаясь с гостеприимными хозяевами, благодаря их за приют.

Мария Владимировна вышла в переднюю.

—Ну, прощай, дружок, — сказал Павел Обручев, когда мы вышли на улицу, и протянул руку. — Про­ щай! — Он сильно сжал мою руку.

—До свидания, — сказал я.

—Прощай! Прощай! — повторил Обручев, и мы

расстались.

Я понял, что больше никогда не увижу Павла Об­ ручева. Никогда.

Я пошел по Посьетской улице к Светланской. Ото­ всюду, крадучись, ползли черные силуэты людей. Го­ род настороженно притих. Безлюдные лежали в мороз­ ном полумраке улицы. Горели кое-где костры, грелись у огня казаки, держа лошадей за поводья.

Выйдя на Светланскую, пошел к Набережной. Про­ ходя мимо булочной, вспомнил, что весь день не ел, зашел в булочную, купил бубликов.

...Мать бросилась ко мне со слезами: она была уве­ рена, что я убит.

—Федя Угрюмов тоже был на митинге, — говорила она. — Прибежал ни жив ни мертв. Такие ужасы рас­ сказывал. Столько, говорит, народу погибло. До вечера сидел у нас, все ждал, когда ты вернешься. А тебя все нет и нет! «Наверно, убит», — сказал он. Что я пере­ жила! Что передумала!

—Нашего гимназиста Зеренсдорфа убили.

На лице матери изобразился ужас.

—Боже мой — всплеснула она руками. — Каково теперь матери!

—Людмилу Волкенштейн убили... Вы ее не знаете...

Многих убили, мама, многих...

Мать заплакала.

А у меня не было слез. Я будто окостенел.

Среди ночи со мною случилось что-то странное: я скатился на пол и корчился от судорог, как больной холерой в предсмертной агонии.

Мать проснулась.

— Ранили тебя? Куда? Где ранили?

607

— Нет, — стонал я, катаясь по полу, — меня всего...

сводит...

Это был приступ от нервного и физического напря­ жения.

Проснулся от сильной боли во всем теле. Открыл глаза и не мог понять, отчего так болит тело. И вдруг вспомнил все: и зеленые пулеметы, и Зеренсдорфа — как он, схватившись за голову, упал, — и Людмилу Волкенштейн, присевшую на земле, и струйку крови у нее на виске, и матроса Обручева — горящие глаза его... Все, все вспомнил я.

Вскочил с кровати.

Мать подошла ко мне, пытливо посмотрела в гла­

за.

—Ты не ранен?

—Нет. — Я стал торопливо одеваться.

Мать поставила на стол сковородку с жареной рыбой.

—Садись.

—Не хочу.

По главной улице шли на работу чиновники, спе­ шили ученики с кожаными ранцами за спиной, с ба­ зара возвращались хозяйки. Корейцы-носильщики нес­ ли на рогульках пудовые мешочки с мукой, мясо, ры­ бу. В Успенском соборе звонил колокол. На военных кораблях отбивали склянки. Все было обычно, будто ничего и не случилось накануне. И мне это показалось странным.

«Как же так? Вчера произошло такое, после чего надо делать что-то особенное, а люди спокойно идут на работу, несут с базара продукты...».

И меня неудержимо повлекло туда, где произошло то, после чего, как мне казалось, уже нельзя было за­ ниматься обыкновенными делами.

Кровавые пятна, пропитавшие землю в разных мес­ тах на перекрестке Морской и Алеутской улиц, были засыпаны песком: убийцы хотели скрыть следы своего преступления. Люди останавливались и смотрели в сторону штаба крепости. Там, как и вчера, зеленели три пулемета. Повсюду стояли часовые и ходили воо­ руженные патрули.

Дорога была свободна, и я пошел на Эгершельд, где в часовне, как говорили, находились тела убитых. На батарею артиллеристы везли пулемет.

608

Почти в конце Эгершельда, у дороги стоял кир­ пичный дом в три окна — анатомический покой. Я во­ шел в коридор. Налево в небольшой комнате через полуоткрытую дверь была видна груда мертвых тел, брошенных на пол, одно тело на другое. Дверь направо была закрыта. Я открыл ее. Посредине комнаты, на столе, лежал Зеренсдорф в черных диагоналевых брюках, в светлой куртке. Смуглое лицо его потемнело еще больше, на виске синела маленькая дырочка. Такая же дырка на ноге и брюках. Посиневшие губы, спокойно закрытые глаза, большой нос с горбинкой напомнили мне отца, когда тот лежал в гробу. И впер­ вые я ощутил смерть. Я почувствовал ее всем своим существом. Она была почти осязаема. Она казалась чем-то материальным, невидимо присутствовавшим здесь, в этой холодной комнате. Она — не труп Зеренсдорфа. Нет. Смерть с ним покончила: вошла в него и вышла, сделав живое мертвым. Теперь она витает надо мною, разлилась в холодном воздухе, окутывает, как туманом, сжимает грудь...

Когда я вышел на улицу — в это время на Иннокентьевской батарее прогрохотало орудие, — у меня было такое состояние, будто я вернулся из другого мира, будто не я, а кто-то другой, с иными мыслями и чувствами, идет по скованной морозом каменистой до­ роге в город, раскинувшийся на склонах голой, холод­ ной, серой горы.

Оказывается, неспроста грянуло орудие на Иннокентьевской батарее и не зря артиллеристы везли пу­ леметы.

Как потом стало известно, после расстрела демон­ страции солдаты Иннокентьевской батареи подняли восстание. Взяли из склада пулеметы, ящики с лента­ ми, снаряды. Батарея превращалась в грозный рево­ люционный форт. Растерявшиеся командир батареи и офицеры отдали солдатам ключи от погребов.

— Уходите, ваше благородие! — сказали артилле­ ристы своим командирам.

Офицеры ушли. Может быть, они благодарили сол­ дат за милость, а может быть, удивлялись простоду­ шию восставших.

Справившийся легко с демонстрацией, генерал Се­ ливанов почувствовал свою беспомощность перед ору­ диями Иннокентьевской батареи. Верных ему частей

609