А там — устюжские леса,
Смонахом встречным поединок,
Икелья, где за волоса
Трепал его лукавый инок.
Но не смиренным чернецом В простой скуфье старообрядца, — Хотелось вольным удальцом Ему к Сибири пробираться.
Скупая зимняя заря Легла на снег холодным блеском, Когда из стен монастыря
Бежал он к дальним перелескам.
Среди снегов и день, и два Он волочил худые ноги. На третьи сутки встал едва И вновь свалился у дороги.
Качнулась ель над головой, В пяти шагах прошла лосиха.
Он в снег зарылся чуть живой, И стало вдруг тепло и тихо.
Была святая тишина!
Икто-то дал ему подушку,
Икто-то фряжского вина Налил в серебряную кружку.
Не сон ли это? Нет, не сон!.. Скрипит по снегу санный полоз, И над собою слышит он Седого старца ясный голос:
— Проспался, отрок? Пятый час
Яу твоей сижу постели.
Акони лихо мчали нас:
Мы верст полсотни пролетели.
Почто, как заяц у куста, Валялся ты, трясясь в ознобе? Моли Спасителя-Христа, Что я нашел тебя в сугробе...
Но парень страхом обуян, От старика отпрянул сразу:
— Ты кто?
140
— Я — Федоров Иван, Дьяк государева приказу.
Что убоялся?.. Я — не тот, Кто всех своим пугает видом. А страх — он скоро перейдет: Тебя боярину не выдам.
Об остальном не говорю, И говорить не надо, значит.
Послом к богдойскому царю Боярин мой сегодня скачет.
Я приотстал: сбежал слуга. Господь судья тому изгою. И ты, чернец, хотел в бега, — Но будешь ты моим слугою!..
Да, бегать больше ни к чему. Он встал, откинув одеяло. Судьба, покорствуя ему, В Сибирь дорогу открывала.
Она единственный разок Ему явила эту милость.
...Летит, качается возок. Душа от радости затмилась. Ликуй, стесненная душа! Теперь и ты увидишь вскоре Суровый берег Иртыша, Где сам Ермак стоял в дозоре.
Увидишь степи Барабы, Где жил казак, хлебов не сея, Саян высокие горбы, Лесную воду Енисея...
Впути немного было дел — Могло наскучить бы иному,
Аон, чуть свет, на мир глядел, Припав к окошку слюдяному.
Вотрогах слушал от бродяг И быль, и небыль о Сибири. Потом от скуки думный дьяк Стал обучать его цифири.
141
Псалтырь достал ему, и смерд, Толк обнаруживая в деле, И букву Аз, и букву Ферт Уже писал к концу недели...
Посол Феодор Головин Не знал ни отдыха, ни срока,
И вот домчал боярский сын До Енисейского острога.
Здесь он решил деньков пяток В покое быть от скачек бойких, Чтобы отсюда на восток Опять лететь на борзых тройках.
А свита, роясь на торгу В мехах, сластях, миндальных зернах Тихонько тратила деньгу
В рядах питейных и обжорных.
И челядинцу думный дьяк Дал две полушки на забаву, Чтобы слуга сходил в кабак И угостил друзей на славу.
«Но только ты, нечистый дух, С гульбы вернуться не замешкай —
Боярин может крикнуть вдруг»,— Старик наказывал с усмешкой.
Что? Сам боярин? Ну и пусть Его покличет сам боярин! «А я и вовсе не вернусь», — Так про себя подумал парень.
Весь день бродил он сам не свой, Совсем забыв о думном дьяке, Покуда сотник войсковой Не поверстал его в казаки.
Ему тесак был сразу дан, Пищаль дана со всем припасом, А за атласный свой кафтан он тут же прозван был Атласом:
Потом отсюда на Иркут Казак проведывал дороги, И узнавал его якут
Зимой в бекетовском остроге.
142
И юкагир из шалаша К нему навстречу шел, бывало, Но неспокойная душа
Его все дальше зазывала...
Все вспоминая в этот раз, Он у реки присел на камень. И стиснул голову Атлас Отяжелевшими руками.
I I I
Как будто в ложе изначальном Еще покоится река, Но кто-то голосом печальным
Тревожит сердце казака:
В чужую землицу Казак уезжает, Лебедушку дома Одну оставляет.
Скажите, скажите,
Ветра-чужедомы, Когда он вернется В родные хоромы,
Когда он заглянет В девичьи покои, Ее приголубит Горячей рукою?..
Он эту песню знал с начала. И не купецкая ли дщерь, Что атамана привечала, О нем кручинится теперь?
Она идет, его присуха, С пустым ведерцем за водой,
И все отчетливей для слуха, Все ближе голос молодой.
Ее увидев издалеча Сквозь прибережные кусты,
Атлас поднялся к ней навстречу:
— Федора Логиновна, ты?..
143
Она ведерце уронила, Взяла, поставила опять, Сказать хотела — позабыла, Что было надобно сказать.
А он и сам для разговора Утешных слов не подберет:
— Мои ватажники, Федора, Готовы двинуться в поход.
Скажи отцу, что мы не тати, Но я на все сейчас иду:
В его купецкие палаты Свою дружину приведу.
За всех людей своих бывалых Перед купцом сниму шелом. Чтоб взять припас в его чувалах, Об этом бить ему челом.
Аесли он откажет людям
Ивдруг прикинется лисой — Мы поступать иначе будем С его тяжелою кисой...
Федора вздрогнула, но скоро В глазах рассеялся туман. Ему ответила Федора:
— Тебе виднее, атаман...
Она затягивала туже Свой мухояровый платок, - Чтобы не выбился наружу Волос лукавый завиток.
Нет, никогда такой покорной Еще Федора не была:
Она руки его проворной От белых плеч не отвела,
Не прошептала, как бывало: «Увидят люди! Погоди!» — Когда лицо ее пылало На атамановой груди.
И лишь потом слова такие Она сказала наугад:
— Ко дню Плющихи-Евдокии Ты обернешься ли назад?..
144