ключалось в том, что за перевозки груза на довольно значительное расстояние до барок интендантство должно было платить, а ведь можно было эти деньги только показать уплаченными, и, наверно, чиновники интендантства давно мысленно поделили их.
Спор тянулся несколько дней. У самого Бестужева для погрузки муки не было ни рабочих, ни средств. Драгоценное время уходило, пока в Шилкинский завод не прибыл Муравьев. Осматривая суда, приготовлен ные к сплаву, он увидел, что некоторые из них еще не начинали грузиться.
—Отчего? — крикнул генерал. — Где подрядчик? Михаил Александрович доложил:
—Николай Николаевич, баржи давно готовы, но интендантские чиновники делают каверзу... — и рассказал
опричинах задержки.
Муравьев побагровел, но смолчал. Разнос виновных он отложил до утра. Утром генерал-губернатору пред ставлялись чиновники Шилкинского завода. Они вы строились в отведенной генералу приемной по старшин ству чинов. Муравьев обходил подобострастный строй, здоровался с каждым и что-нибудь говорил. Журавицкому и двум другим чиновникам интендантства он ру ки не подал, а, проходя мимо, бросил через плечо:
— Вы останетесь здесь, когда другие уйдут.
Едва закрылась дверь за последним из чиновников, генерал, со вчерашнего вечера копивший гнев, дал ему
выход. |
он. —Воровство! |
— Мошенничество! — выкрикнул |
В преддверии великого дела вы устраиваете проволоч ки! Если сегодня хлеб не будет погружен, все наденете солдатские мундиры! Господин полицмейстер! — обер нулся он к полицмейстеру завода, — немедленно за счет этих... господ, за любую цену наймите рабочих и подводы. А вы, Михаил Иванович, — сказал он Венюкову, — сегодня же напишите в Иркутск обер-провиант- мейстеру, напишите, что я приказал выгнать негодяев со службы!
Чиновники поеживались. Они знали, что заменить их на службе в этой глуши некем, и за свои места не боялись, но выкладывать денежки из собственных кар манов им не хотелось.
К закату солнца муку погрузили, но четыре дня были безвозвратно потеряны.
345
В тот вечер Бестужев записал в своем дневнике: «Тогда как внизу, на берегах, у меня происходили жи тейские мерзости,— наверху, на горах, на всем окру жающем печать столь величественной, дико прекрасной природы, что я вечером, улучив свободную минуту, взобравшись на вершину одной из высоких гор, окру жающих как пояс Шилкинский завод, до такой степени был подавлен грандиозностью картины, что едва имел достаточно сил, чтобы опуститься вниз, в грязь житей ской суеты...»
Опять скрипит перо, и на полулист бумаги ложатся строчки: «Старожилы не помнят, чтобы когда-либо Шилка была так мелководна, чтобы когда-либо человек мог переходить ее вброд, как это было теперь...
Из 32 барж станет на мель одна, а все остальные должны останавливаться, чтобы ее снимать. В это вре мя безъякорные баржи, не могши остановиться, валят на другие и взаимно ломают друг друга. Судите же, сколько потерянного времени, когда их станет пять или более, как, например, теперь, под Стрелкою, в узком и быстром проходе их стало шесть, и надо было их со вершенно разгружать. К счастью моему, я купил у оро чона оморочку, т. е. берестяную лодочку, на которой мой лоцман поехал вперед, разузнал проходы, и мы...
с большим трудом успели своротить в другой проход, правда опасный, где вода с яростью бьет на подводные камни, но зато глубокий — мы миновали то, чему под верглись другие баржи передовых отрядов».
Много ли вместит письмо, да и обо всем надо ли писать? Михаил Александрович смягчает события, о многом умалчивает, чтобы не расстраивать близких. Ни словом не обмолвился он о том, как в Шилкинском за воде одна из барж, нагруженная порохом, затонула, правда на мели. Порох, хоть и перевозился в бочонках, подмок. Это уже грозило вычетами из той оплаты, которую он должен получить, сдав грузы. Выручил старший адъютант генерал-губернатора Венюков, пред ложив передать порох горному ведомству для подрыва скал. Начальник Нерчинского завода согласился при нять подмоченный порох, и этим неприятное дело огра ничилось.
А сколько тягот случалось в пути, о которых он не сообщал ни жене, ни сестрам. Не раз он спасался толь ко чудом. Как-то добираясь на лошади к станице Ук-
346
тычи по тропинке, прилепившейся к обрыву, где с тру дом можно было проехать одному, он повстречал ка зака, который вел гуськом трех коней, Казалось, раз минуться здесь абсолютно невозможно. Лошадь Бес тужева испугалась и начала съезжать с обрыва, а ко ни казака напирали на нее спереди. К счастью, казак, уже попадавший в такие ситуации, не растерялся и загнал своих коней на камни, выступавшие над тро пой. В этот момент Михаил Александрович ударил нагайкой свою лошадь, и она проскочила буквально между ног казацких коней.
Однажды его компаньон, двадцатидвухлетний ку пец Иван Чурин, вконец отчаявшись, воскликнул:
— Ежели бы мне не было стыдно, то я непременно убежал бы! Как вы на это решились, Михаил Алек сандрович? Я не имею ни жены, ни детей, никого, кто бы манил меня к себе. А вас ждут. Я пошел охотой на Амур, хотя меня все отговаривали, и со всем этим я потерял весь запас терпения. Как же вы столь спо койны и даже шутливы, когда вас все манит назад и ничего не обещает доброго впереди?
Бестужев выслушал его, помолчал, а потом ответил:
— Если б вы, Иван Яковлевич, были, как я, два дцать пять лет в тюрьме, вы бы этот вопрос разрешили очень просто.
Чурин, торговавший до этого по Байкалу, только махнул рукой.
И вот наконец караван у Амура.
«При самом благоприятном плавании мы не можем быть на устье Амура ранее 15 августа, — пишет он,— сдача казенного груза задержит меня еще недели на три или более. Вот и сибирская зима на дворе. Будет ли мне возможно в такое позднее время добраться до Аяна... Но что будет, то будет... будет то, что бог даст.
Поговорим лучше что-нибудь о себе. Здоровы ли Вы все, мои милые? Как проводите время? Каково ведет себя моя Лола и что теперь мой Коля? Вот вопросы, которые я часто задаю себе и разрешаю по возможно сти в своих интересах».
«Отчего же нет писем из дому?—думает он, хотя знает, что получить их можно только со случайным по путчиком, отправляющимся, как и он, на Амур. — Что там у них, как? Согласились ли сестры пойти для него еще на одну жертву — не уезжать из Селенгинска,
347
пока он плавает? Все ли там здоровы, особенно дети?» На берегу послышались торопливые шаги, подо
шел мокрый от дождя Чурин.
— Михаил Александрович! — окликнул он. — Из станицы пришел урядник, говорит, что на одной из барж на берегу Аргуни для вас есть письма.
— Письма! — Бестужев, не скрывая радости, вско чил. — Сейчас иду.
Он накинул на плечи плащ, потом вновь сел, под писал и запечатал письмо, спрятав его в нагрудном кармане, заспешил вместе с урядником к Усть-Стрелоч- ной станице.
—Уезжают казаки, — сказал урядник, показывая на дома с заколоченными дверями, когда они подошли
кстанице. — Нынче от нас две семьи уехали, а бают, на будущий год еще кому-то переселяться придется.
—А вы бывали на Амуре?
—Бывал, — протяжно подтвердил урядник. — В лонешном году ходили. Я за тот поход и в урядники про изведен. Я один за два дня, однако, сто восемьдесят верст пробежал, — не без гордости сказал он. — И нын че с вами пойду. Строю тут баржи для переселенцев, кое-что для казаков повезу. А вон и баржа, где вас ждут!
Письма, как и ожидал Михаил Александрович, ока зались из дому. Самым радостным в них было то, что сестры, собравшиеся в Москву, откликнулись на его просьбу и остались. Но они и жена жаловались, что от него нет писем.
Уже в ночной темени шел Михаил Александрович к своей лодочке и думал, что он тотчас же, как придет, напишет им еще одно письмо. Объяснит, что посылал им три письма из Читы, писал из Кайдалова, из Нер чинска, из Бянкино, из Шилкинского завода и Кары. «Виновато расстояние, — думал он.—Как далеко я сейчас от семьи, а уплыву в такую даль, что и предста вить страшно».
У самого причала Бестужев разглядел скорчившую ся под дождем на мокрой коряжине унылую фигуру человека. Услышав шаги Бестужева, человек вскочил, завернул поднятый воротник шинели, поправил фураж ку и шагнул навстречу Михаилу Александровичу.
— Михаил Александрович? — с надеждой в голосе спросил он.— Позвольте представиться: унтер-офицер
348
Жилейщиков, топограф... — И торопясь, боясь, что его остановят, начал рассказывать, что сидит здесь в УстьСтрелке вторую неделю с двумя ящиками топографиче ских инструментов и тюком бумаги. В Чите, отправляя его с казаками до Усть-Стрелки, обещали, что здесь он сразу найдет транспорт, чтобы следовать далее в УстьЗею, в распоряжение поручика Венюкова.
Сначала робкий топограф просто ждал, что кто-то подойдет к нему и предложит место на проходящей курьерской лодке. Потом он понял, что здесь никому нет до него дела. Люди, спешащие на Амур, задерживались в последней перед большим путем станице только за тем, чтобы подготовиться к дальнейшему плаванию. Можно было устроиться на плот к переселенцам, од нако Жилейщиков уже знал, что такие плоты сплавля ются крайне медленно. Он продолжал ждать попутного курьера. За это время проследовали уже две лодки с курьерами, но увидев тяжелый багаж топографа, гос пода курьеры ему отказывали. Тем временем проплыли последние плоты с переселенцами, и унтер-офицер вконец отчаялся.
— Возьмите меня на свой караван, господин Бесту жев!— окончив свой сбивчивый рассказ, попросил Жи лейщиков. — Я из солдатских детей, сам изучил топо графическую науку, дослужился до чина унтер-офице ра, а теперь все, добытое таким трудом, могу потерять.
— Устраивайтесь на любую баржу,— разрешил Михаил Александрович,— только мы ведь тоже пере двигаемся очень медленно. Я буду ожидать здесь от ставшие баржи. Снимемся, наверно, завтра к вечеру.
—Да хоть бы завтра! Лишь бы плыть! Так я по бегу в станицу за моим грузом!
—Что же сейчас-то, ночью, по дождю? Успеете и
утром.
— Нет, нет, я сейчас. Мало ли что может случить ся утром, — и топограф, чавкая по грязи сапогами, по бежал в Усть-Стрелку.
Михаил Александрович посмотрел ему вслед, и когда фигура Жилейщикова уже размылась в темноте, по думал, что унтер-офицеру придется не один раз сбегать в станицу, чтобы перетащить свои ящики и бумагу.
Приказчик Чурин еще не спал, и Бестужев попро сил его направить навстречу унтер-офицеру двух рабо чих, чтобы помочь ему дотащить груз.
349