расположения песен в этом цикле не случайна. Несомненно, что данный тип классификации намного архаичнее принципа авторскохронологического и, вероятно, представляет собой сколок древней космологической схемы. В начале цикла расположены песни, связанные с небом (небо, луна, облака, дождь). Затем, через воспевание гор и холмов поэтическая мысль «спускается» к рекам и переходит на мир растительный (цветы, листья, мох, трава), а потом и животный (птицы). Далее объектом стиха становится рукотворное окружение человека: село, колодец, цитра-кото (подробнее см [Ермакова, 1988, с. 80—81]).
В «Аллегориях» также господствует «пространственный» принцип классификации, но с одной существенной разницей: движение направлено от человека к природе.
Поэтика «Манъёсю» запечатлела переходный этап от мифологического к историческому сознанию. Сосуществование двух однотипных, но противоположных по направленности движения
54
мысли классификаций как нельзя лучше свидетельствует об этом. Если в первом случае последовательность описания соответствует мифологической схеме, согласно которой рассказ разворачивается по направлению природа ->· человек (извне -»-внутрь), то во втором эта последовательность приобретает «лирическое» движение — от человека.
Остается добавить, что многие другие стихотворения рубрики «разное» непосредственно связаны с конкретными локусами. О некоторых песнях утверждается, что они «сложены в Ёсино» или каком-либо другом месте. Таким образом, основным структурным принципом седьмого свитка был пространственно-географический. Данный принцип, примененный для архитектонического построения этого, а также четырнадцатого свитка, яв лялся одновременно одним из основных поэтологических приемов «Манъёсю»: с его помощью актуализировался внутренний мир человека, о чем будет рассказано ниже.
Как уже стало, вероятно, понятно из вышеизложенного, составители
«Манъёсю» не выработали единого подхода к организации поэтического материала. В восьмом свитке мы сталкиваемся еще с одним принципом членения: по временам года (он встречается также в десятом свитке), который для «Манъёсю» является лишь одним из возможных, но получает преобладающее значение в позднейших средневековых антологиях.
Повышенное внимание к смене времен года свойственно всем земледельческим народам — подобное членение достаточно архаично по своему происхождению. Характерная для земледельцев циклическая временная доминанта дополнена в «Манъёсю» историческим пониманием течения «авторского» времени — стихк в сезонных разделах расположены в хронологическом порядке их написания. Весенних и осенних песен значительно больше, нежели летних и зимних. Это связано, по всей вероятности, с большим вниманием, которое уделяет аграрная обрядность синтоизма этим временам года — именно на них приходится большинство календарных обрядов.
В свою очередь, каждый из сезонных подразделов состоит из двух частей: «разные песни» и «песни-переклички» (первые численно превалируют). Для характеристики сознания поэтов «Манъёсю» весьма показательна привязка любовных песен (песни-переклички) к сезонной цикличности: развитие любовной темы еще не создает собственных «внутренних» временных отношений (как это произойдет в позднейших антологиях, где любовные стихи располагаются в соответствии с «любовной хронологией»— от зарождения чувства к его увяданию) и не эмансипируется окончательно от «внешнего времени».
Девятый свиток обладает такой же трехчленной структурой («разное», «переклички», «плачи»), что и первый — второй свитки. В целом прослеживается намерение составителей расположить песни в хронологическом порядке. В данный свиток вошли стихи из всех личных сборников, представленных в начале анто-
55
логии. Кроме того, как то следует из примечаний, составителям было известно содержание по крайней мере еще двух свитков — третьего и
седьмого, что свидетельствует, по всей вероятности, о сводном «редактировании», произведенном уже после окончания работы по составлению отдельных свитков. В то же время каждый из свитков обладает достаточной обособленностью, чтобы функционировать в качестве самостоятельного текста. В этом смысле не случайна повторяющаяся трехчленная структура свитков, создающая определенную иллюзию изоморфности. Ввиду того что источники для составления первого—третьего свитков в целом совпадают, составители, вероятно, вполне могли бы собрать в один свиток все «плачи», в другой — «песни-переклички», и т. д. Однако, похоже, такая задача не входила а их планы. Для них было важнее продемонстрировать сводимость обилия поэтического материала к немногим закономерностям. Для средневекового сознания более свойственно ограничивать многообразие мира, а не демонстрировать его многоликость.
Десятый свиток обладает такой же структурой, что и восьмой: времена года с подразделением на «разные песни» и «переклички». Однако на сей раз классификация более дробна: в каждом подразделе последовательно применяется принцип, характерный для части седьмого свитка,— стихам предпосланы заголовки, определяющие объект данного стихотворения. Заголовки эти стандартизированны: в «песнях о разном» к объекту присо единяется глагол «ему» — «петь, воспевать», т. е. получается заголовок «поется о...», а в «перекличках»—«сравнивается с...».
Классификация в десятом свитке проведена с большей по следовательностью, чем в любом другом. Во многом это связано, вероятно, с тем, что большинство песен свитка анонимны, обстоятельства их создания неизвестны и к ним неприменим хронологический подход, что создавало возможности для более свободного оперирования с материалом без обращения к зкс-трапоэтическим факторам.
Одиннадцатый и двенадцатый свитки принято рассматривать вместе, поскольку они имеют сходную и весьма разработанную структуру построения, также обусловленную анонимностью включенных в них песен. Одиннадцатый свиток состоит из следующих разделов: «сэдока»; «песни, в которых непосредственно высказываются чувства»; «песни, в которых высказываются чувства в сравнении с чем-либо»; «песни-
диалоги» («песни вопросов и ответов»); «хиюка» (аллегории).
В двенадцатом свитке отсутствуют сэдока и аллегории, но выделены в отдельные категории «думы, навеянные странствием» и «песни, в которых печалятся из-за разлуки». Разделы «песни чувства» и «песни-сравнения» (данные разделы в других свитках «Манъёсю» отсутствуют) встречаются в каждом свитке по два раза. Составители руководствовались, вероятно, тем, что в первом случае песни были взяты из сборника Хитомаро, а во втором их происхождение неизвестно.
56
Сходность структуры двух свитков еще раз подтверждает мысль о возможности самостоятельного бытования каждого из свитков «Манъёсю», что связано с мировоззренческими и поэто-логическими представлениями составителей о гармонии.
«Песни, в которых высказываются чувства в сравнении с чем-либо», имеют определенный порядок расположения крупными блоками: в зависимости от объекта сравнения. Так, в одиннадцатом свитке последовательность из сборника Хитомаро такова: божественное и небесное, растительный мир, животный мир, рукотворное. Стихи неизвестного происхождения: рукотворное, растения, божественное и небесное, растения, животный мир.
Тринадцатый свиток — единственный в антологии, в котором нагаута численно превосходят танка (66 и 60 соответственно). При этом все танка представляют собой ответные песни (ханка) к нагаута, т. е. не являются самостоятельными композиционными единицами.
Песни этого свитка принадлежат в целом к наиболее древним в памятнике. В этом убеждает и их ритмическая организация, и плохая атрибуция произведений. Рубрикация не представляет собой ничего нового по сравнению с предыдущими свитками: «разное», «песнипереклички», «диалоги», «плачи».
Весь четырнадцатый свиток представляет собой «песни восточных провинций». Пожалуй, в этом свитке с наибольшей ясностью выступает
интегрирующий смысл классификации. Географический код, заключенный в самом названии свитка, распространен на весь материал, в нем заключенный: анонимные стихи классифицированы по провинциям, в которых они были услышаны (за исключением тех случаев, когда атрибуция не представлялась возможной). Однако составители «Манъёсю» одновременно применяют к этим стихам и более общие категории, встречаемые на протяжении всего текста антологии: «разное», «переклички», «аллегории». Вновь вводится одна рубрика — «песни пограничных стражей».
В эпоху складывания централизованного государства оно берет на себя всеобъемлющие функции по структуризации. Эти усилия по унификации стремятся охватить все стороны экономической, социальной и духовной жизни. В данном случае не имеет значения, что попытки эти не всегда носят внутренне непротиворечивый и последовательный характер (как это хорошо видно на материале «Манъёсю»), что, впрочем, вряд ли осознавалось самими носителями культуры. Важнее другое: государство (в лице императора, придворных и чиновников) осознает необходимость в упорядочивании «хаоса» и начинает выполнять задачу по созданию канона (в частности, поэтического) достаточно быстро и успешно: материалы следующей, «императорской» антологии «Кокинсю», речь о которой еще впереди, свидетельствуют в пользу этого заключения.
Подавляющее большинство произведений четырнадцатого
57
свитка принадлежат к фольклорным. Неудивительно поэтому, что они лишены авторской и хронологической атрибуции. Образность же песен демонстрирует тесную связь с бытом и хозяйственным укладом крестьян. Лексика свитка также обладает рядом особенностей.
Во времена составления «Манъёсю» стихотворному канону было далеко до своего завершения, и классификаторы еще не всегда умели сводить песенное многообразие к немногим общезначимым рубрикам. Песни пятнадцатого свитка вообще не уместились в применяемые составителями критерии, поскольку их тематика и содержание оказались чересчур