конкретны. Произведения этого свитка четко распадаются на два «цикла». Первый из них приурочен к посольству, отправленному в Силла в 736 г. и возвратившемуся на следующий год. К этому же циклу можно отнести и другие, более старые песни, сочиненные при расставании и во время путешествий. Второй цикл представляет собой стихотворную переписку между Накатоми Якамори, сосланным за участие в мятеже в провинцию Этидзэн, с его возлюбленной Сапо Отогами.
Несмотря на отсутствие в данном свитке рубрикаций, совершенно ясно, что мотивы путешествия и связанной с ним разлуки послужили объединяющим началом для сведения двух циклов в одном свитке.
В шестнадцатом свитке—104 песни. Меньшее количество содержится лишь в первом. Свитку предпослано название: «Песни, связанные с преданиями, и песни о разном». «Песни, связанные с преданиями» имеют прозаические вступления на китайском языке, в которых поясняется происхождение тех или иных поэтических произведений. Сцепление прозы и поэзии отражает весьма архаическую традицию, зафиксированную в «Кодзики» и «Нихон секи», где подобное соединение обычно маркирует ритуально отмеченную ситуацию. При этом поэтический текст не служит нарративным целям, а представляет собой эквивалент прямой речи.
Среди «песен о разном» встречаются произведения, не имеющие аналогов в предыдущих свитках. Это и шуточные песни, и песни «на заданные слова», «песни, внушающие страх» и даже «песни, лишенные смысла», представляющие игровую сторону японской поэзии.
Чем ближе к концу «Манъёсю», тем лучше видно «сопротивление» поэтического материала тематическим рубрикациям, которые с той или иной степенью последовательности проводились в начале памятника. Последние четыре свитка вообще лишены рубрикаций. Отомо Якамоти внес наибольший вклад в создание этих четырех свитков. Стихи же, не принадлежащие лично ему, так или иначе связаны с ним (стихи, посланные Якамоти, стихи, сочиненные на пиру, на котором он присутствовал, и т. п.).
В японском литературоведении свитки с семнадцатого по двадцатый принято определять как «поэтический дневник Яка-
58
моти» (стихи датированы и расположены в хронологическом порядке) и считать их прототипом «дневниковой литературы», получившей впоследствии столь значительное развитие. Нам же хотелось бы подчеркнуть, что четыре последних свитка антологии представляют собой «персональный сборник», как он понимался в то время. В такой сборник включались (как это можно видеть хотя бы по распыленному в антологии сборнику Хитомаро) не только произведения «автора» сборника, но и сопутствующие его жизни сочинения других стихотворцев, вовлеченные в силовое поле судьбы поэта. Важно было не только то, что принадлежит кисти самого поэта, но и все то, что сочинено ради него и в его присутствии. Разумеется, это свидетельствует о неотчетливо выделившемся авторском сознании. С другой стороны, такое обращение с текстами, принадлежащими к творчеству поэта, характеризует его окружение и время с большей полнотой, чем персональные сборники европейской литературы нового времени.
Об интенсивности литературного творчества в нарской Японии некоторое представление дает переписка между Якамоти и Отомо Икэнуси. За время с 29 дня 2-ой луны 747 г. до 2-го дня 5-ой луны Якамоти отправил своему корреспонденту четыре нагаута, одиннадцать танка и одно стихотворение на китайском языке (Икэнуси же отвечал в той же поэтической форме, которая была предложена ему Якамоти, но танка в результате оказалось девять). А ведь это далеко не все песни, сочиненные за это время авторами.
Обмен поэтическими посланиями свидетельствует не только о достаточно насыщенном процессе литературного творчества. Он свидетельствует и о развитии такого исторически обусловленного понятия, как интимная дружба, потребность в которой в западной традиции осознается в эпоху античности [Кон, 1987]. Обмен посланиями в Японии заменяет собой древний и повсеместно распространенный обычай обмена дарами. Показательно, что такие послания нередко прикреплялись
к какой-нибудь «вещи» (ветке сливы, например) и так же, как и более материальные дары, служили для проявления дружелюбных чувств.
«Манъёсю» стала первой антологией японоязычной поэзии, дошедшей до нас. Первой она оставалась еще весьма долго — более века. Уйдя на невидимую нам глубину, поэты вака продолжали оттачивать свое мастерство уже в другом измерении, малодоступном взгляду исследователя, ибо сочинение японских стихов потеряло прежний престиж, и роль передатчика общезначимых, т. е. санкционированных государством (двором), эмоций стали выполнять стихи китайские — «камеи». Собственно говоря, первая антология канси под названием «Кайфусо» («Любимые ветры и морские травы [поэзии]») появилась раньше «Манъёсю» — в 751 г.
Престижность письменной и устной речи может меняться с течением времени [Лотман, 1978, с. 113]. В нашем случае эта
59
оппозиция реализуется в паре: китайская письменная поэзия — японская поэзия (порождаемая устно и потом записываемая) Так же как и при установлении авторитетности мифологическо-летописных сводов «Кодзики» и «Нихон секи», выбор был сделан в пользу письменной речи: авторитетность «Кайфусо» в придворной жизни оказалась выше, чем «Манъёсю», хотя в глазах современного исследователя наибольшей значимостью обладает исконно японское.
Как и при составлении «Манъёсю», личные сборники послужили, вероятно, одним из основных источников «Кайфусо». Известно о существовании по крайней мере двух таких сборников (ныне утерянных)— Фудзивара Умакаи (?—737) и Исоноками Маро (?—750).
В состав «Кайфусо» входит 116 стихотворений («Предисловие» указывает на наличие 120 стихотворений 64 авторов), стиль которых носит следы влияния поэзии периода Шести Династий и ранней Тан. В поисках поэтического смысла японцы обращались к текстам конфуцианским и даосским, а также к любым сочинениям, доступным автору, которые, однако, обычно ограничивались «Вэнь сюань», «Юй тай синь юн»
(литературная антология, составленная Сяо Тун, 501—531) и энцикло педией «Ивэнь Лэйцзюй», см. [Кодзима, 1962—1965, с. 1235 к далее]. «Китайское» воспринималось как единый культурный пласт, малорасчлененный на эпохи и стили.
Стихи «Кайфусо», представляющие собой в основном набор лишенных печати личности автора клише из различных китайских 'Источников, сочиняемы были по случаю событий преимущественно официальных, к которым относились прежде всего пиры и загородные прогулки, собиравшие высшую бюрократию японского государства.
Среди авторов «Кайфусо»—император Момму (697—707), 12 кугэ (чиновники с первого по третий ранг) и тридцать чиновников! четвертогопятого рангов. Все авторы антологии проживали в столице.
Занятие китайской поэзией стало, таким образом, весьма престижным, что, несомненно, связано с сознательным моделированием структуры государства и культуры по китайским образцам. В период тотальных заимствований с материка японцы попытались трансплантировать на местную почву по возможности больше аксессуаров «цивилизованного» государства. В предисловии к «Кайфусо» об императоре Тэндзи (668—671) говорилось: «По его разумению, для улучшения нравов и наставления в истинном ничто не сравнится с письмом и учением; для утверждения добродетели и совершенствования тела ничто не превосходит учение и потому он устроил школы... Нередко император призывал людей ученых и часто устраивал пиры, где подавалось вино. Тогда кисть императора выводила стихи, а мудрые министры преподносили стихи, славящие его»
[Кайфусо, 1964, с. 69].
60
Стихами, восхваляющими императора, и открывается антология:
Сиянье императора — подобно солнцу и луне, Добродетель — объемлет мир, как небо и земля, Небо, земля и люди пребывают в мире, А все страны — покорность соблюдают *.
Стихи, которым пытались подражать японцы того времени, были
обычно достаточно протяженны — от 16 до 50 строк. Самое длинное стихотворение «Кайфусо» насчитывает лишь 18 строк. Около 60% стихов антологии состоит только из 8 строк, а еще 18% — из четырех. X. Маккала объясняет этот факт недостаточной подготовленностью авторов для сочинения более крупных форм [Маккала, 1985, с. 87]. Нам, однако, представляется более оправданным видеть в нем нежелание иметь дело с более протяженными текстами. Вряд ли можно утверждать, что сочинение длинных стихов принципиально сложнее, нежели коротких. Можно говорить лишь о более свойственных для данной культуры построениях. Уже «Манъёсю» демонстрирует подавляющее преобладание «коротких песен» как основной формы поэтического творчества. И не подлежит сомнению, что при сочинении китайских стихов подсознание авторов отягощалось памятью о принципах стихотворства на родном языке. Из 64 авторов «Кайфусо» 18 представлены и в «Манъёсю».
Что же до тематики «Кайфусо», то здесь сам язык предопределил ее существенные особенности. Основной из них является, пожалуй, почти полное отсутствие в «Кайфусо» любовной тематики, столь широко представленной в «Манъёсю». Ее место занимают переживания мужской дружбы, имеющие своим непосредственным поэтическим источником континентальную традицию.
В высоких небесах закат разгорается;
Вершины далекие окутывает дымка.
Наслаждаемся золотыми столпами дружбы
И не устаем от встречи с ветром и луной.
На гору, покрытую багряником, падает уходящий свет,
Ярок низкий туман над заливом, где хризантем аромат.
Не говорите, что синие волны разделяют нас,
Будем вечно слагать дружеские стихи.
№ 68