чужды (это касается как сочинительства на родном языке, так и на китайском).
65
Можно предположить, что самая обширная китаеязычная антология — «Кэйкокусю» была еще более близка по своей структуре к «Вэнь сюань»
— помимо собственно стихов она содержала еще три поджанра изящной словесности: фу (ритмическая проза), предисловия к стихам и экзаменационные сочинения. Однако из двадцати свитков «Кэйкокусю» сохранилось лишь шесть, что лишает нас возможности судить о структуре антологии с большей определенностью. Тем не менее совершенно ясно, что многочисленные стихи из самой обширной рубрики «разное», посвященные по преимуществу природе (китайские антологии между тем помещают в этом разделе стихи, имеющие объектом описания действительно «разное»), имеют тенденцию располагаться в хронологической последовательности — от весны к зиме, что станет впоследствии важнейшим принципом организации материала в японских антологиях. Обращает на себя внимание и то, что образность китаеязычных произведений (вне зависимости от объекта изображения) связана по преимуществу с природой — черта, наблюдаемая еще в «Манъёсю» и получившая усиленное развитие в будущем японоязычном стихотворстве. С другой стороны, образный ряд канси носит сильное влияние материка. Так, к наиболее часто употребляемым весенним образам относятся «цветы» (как родовое, недифференцированное по видам понятие), цветы сливы, персика, ива, певчие птицы, ласточки, бабочки, снег. Одновременно исключаются такие характернейшие для японоязычной поэзии явления природного мира, как цветы унохана, кукушка, олень и др. [Мак-кала, 1985, с. 169—170].
5 Зак. 494
р^И
л У
В целом приходится констатировать вполне ученический характер сочинительства на китайском языке — эта поэзия была лишена истинного одухотворения и открытий (тщательные текстологические исследования канси в период от Сага до Монто-ку (850—858) указывают на их впечатляющую близость с китайской поэзией периода Шести Династий [Кониси, 1978]). По сравнению с «Кайфусо» стихи становятся длиннее, но они по-прежнему представляют собой собрание клише, за которыми исчезает лирическое «я», формально присутствующее в стихах.
Тем не менее откровенное имплантирование «я» (даже если это квази-я) чрезвычайно важно для углубления самосознания личности, не знающей жанровых границ. Отнюдь не случайно, что авторская атрибуция канси намного полнее, чем в синхронных собраниях вака. И хотя, как будет показано ниже, личность поэта в раннесредневековой поэзии никогда не находила своего законченно-индивидуалистического выражения, внимание канси к подробностям душевной жизни в сильнейшей степени сказалось на последующем развитии японоязычной поэзии и прозы. Так ребенок, усваивая лексикон своих образованных родителей, не сразу постигает смысл употребляемых им слов, но слова эти исподволь формируют его внутренний мир. Китайский язык предоставил японцам готовый словарь, с помощью которого они учились различать оттенки чувств.
Говоря о том влиянии, которое оказала китайская поэзия на японскую, следует помнить, что местная традиция оказалась чрезвычайно жизнеспособной. Во многом это объясняется особенностями бытования двух направлений поэтического творчества. Китайские стихи были признаны поэзией официальной, сочиняемой по официальным поводам: проводы и встреча посольств, повеление императора, пиры и т. д. Как и всякое «культурное» мероприятие, санкционированное государством, эта поэзия была по преимуществу письменной: сочиняемой письменно и рассчитанной на усвоение в письменном виде, т. е. обреченной на изо ляцию от живой речи.
Китайской поэзии как форме литературного творчества удалось надолго вытеснить японскую из придворной жизни, но фольклорная в своей основе потребность не видеть текст, а слышать его, позволила вака
выжить. Канси и вака сосуществовали не как однотипные виды творчества, а как два разностади-альных по своему происхождению типа, что и обеспечило их функциональную совместимость, давая возможность обслуживать различные сферы социально-духовной и индивидуально-ду ховной жизни. Нас не должно смущать, что число уцелевших вака, твердо датируемых второй половиной VIII—IX в., не слишком велико. Японские стихи безусловно продолжали слагаться. Другое дело, что на какое-то время они оказались вытесненными за пределы официальной письменной традиции и стали достоянием частной жизни. Значительная их часть сочинялась при любовных встречах и расставаниях. Вытеснение вака в
66
частную жизнь позволяло, со своей стороны, обеспечить более полное выявление личностного момента в японоязычной поэзии.
С конца IX в. японские стихи решительно возвращаются и в общественную жизнь, а устная речь постепенно вновь обретает прежнюю престижность. К этому времени японская аристократия в значительной степени утрачивает интерес к событиям на континенте и китайской образованности.
Японцы научились у Китая тому, чему они могли и хотели научиться, и направили свои усилия на развитие собственной культуры, оплодотворенной иноземными заимствованиями. Тотальное заимствование иноземных образцов в VII—IX вв. дало мощный толчок к развитию национальной государственности и культуры, которые теперь уже имели достаточно внутренней энергии, чтобы обходиться собственными силами. В литературе, живописи, религии Хэйана (IX—XI вв.) с течением времени все более ощущаются элементы местной традиции, а к концу Хэйана произведения японцев на китайском языке сильно уступают в качестве ранним. «Кэйкокусю» (827 г.) оказалась по следней антологией китайских стихов, составленных .по указу императора. В коротком «некрологе» одного из первых поэтов эпохи — Аривара Нарихира (825—880) без всякого стеснения утверждается, что он был «почти не учен (имеется в виду китайская образованность — А. М.) и хорошо слагал песни Ямато» [Сандай, 1978, с. 475]. Подобное
противопоставление китайской учености искусству слагать японские стихи немыслимо в более ранних записях хроник. Китайская образованность приходит в упадок, а начетничество преподавателей воспринимается как безнадежный анахронизм и служит предметом насмешек (см. «Гэндзи моногатари», гл. «Отомэ»). Придворная культура Хэйана осознает себя не столько продолжательницей старого, сколько созидательницей нового.
Появляется слоговая азбука, дававшая возможность адекватно отразить на бумаге устную речь. В связи с этим мощный толчок получает национальная литература. Зарождается японская живопись «яматоэ». Буддийские статуи перестают копировать континентальные и приобретают местный колорит. Последнее посольство направилось в Китай в 838 г., и с тех пор Япония не имела с материком официальных контактов вплоть до 1401 г. Лишь буддийские монахи и не слишком многочисленные купцы продолжали поддерживать постоянные контакты между двумя странами. Это обстоятельство имело далеко идущие последствия. И если для любых видов гуманитарной деятельности прекращение связей способствовало выявлению и развитию национального элемента, то естественным наукам был нанесен сокрушительный удар. Достаточно сказать, что японские астрологи оказались не в состоянии верно предсказывать затмения солнца
ислужили поэтому объектом постоянных насмешек.
Повышение социального престижа вака может быть проил-
5*
67
люстрировано многими примерами. Так, в 833 г. во время проведения праздника Вкушения первых плодов (одной из основных церемоний государственного синтоизма) впервые, как свидетельствуют источники, вака преподносились императору жрецами провинций, ответственных за проведение праздника. В 849 г. к сорокалетию императора Ниммэя настоятель буддийского храма Кофукудзи преподнес ему нагаута, зафиксированную и в официальной хронике «Секу нихон коки». При этом настоятель подчеркивал, что он сознательно сочинил вака, а не прибег к услугам знатоков китайской словесности (такие просьбы считались делом обычным), поскольку в Японии надлежит говорить пояпонски [Вака бунгаку, 1984, с. 43].
Таким образом, вака постепенно вновь становятся объектом официального признания, переставая быть достоянием «интимной культуры». В 883 г. при дворе были проведены чтения «Нихон секи», во время которых 30 «певцов» исполняли вака. Тем не менее официальные государственные документы, ведшиеся на китайском языке, были мало приспособлены для фиксирования японоязычной поэзии (наилучшим образом вака представлены в хронике «Нихон коки»— 12 песен).
Основной формой возврата вака к публичной жизни стали поэтические турниры, сыгравшие чрезвычайно важную роль в развитии поэзии, поэтики и литературоведения, а также поставившие в 21 императорскую антологию около 7% корпуса стихов этих антологий [Минэгиси, 1958, с. 116].
Наиболее ранний известный нам турнир был проведен в доме министра Аривара во время правления императора Коко (884— 887) или же непосредственно перед его восхождением на престол. Затем поэтические турниры стали проводиться достаточно часто. Сведениями разной полноты мы располагаем о турнирах, проводившихся в 887, 888, 893, 896, 898, 901, 904, 905 гг. Всего же за период от первого турнира и до 943 г. состоялось не менее 40 состязаний [Хагитани, 1957].