Фудзивара Хироцуту поднял мятеж, в связи с чем император Сёму (724— 749) в сопровождении свиты, в которую входил и Отомо Якамоти, был вынужден предпринять путешествие в провинцию Исэ. Стихотворение Якамоти, сочиненное в это время, ни словом не касается мятежа:
Вот хижина
Среди полей Кавагути.
О, эти ночи,
Когда тоскую
По любимой.
№ 1029
Стихи, однако, вовсе не свидетельствуют о безразличии Якамоти к судьбе государя. Просто считалось, что политические перипетии — не дело вака (в отличие, скажем, от китайской поэтической традиции).
Тот, кто впервые прочел «Манъёсю», видимо, отметил огромное количество топонимов!, встречающихся в тексте. Дело в том, что в «Манъёсю» личность поэта, равно как и межличностные отношения, очень часто реализуются через переживание пространства. Если говорить о главной теме «Манъёсю»— это, безусловно, разлука: с родными местами, друзьями, возлюбленными и родственниками. Именно физическое перемещение в пространстве ведет к изменению душевного статуса поэта и служит источником лирического драматизма. Радостное упоение
93
жизнью и любовью в меньшей степени свойственно японской поэзии.
Как отметил Б. Снелл относительно раннегреческой поэзии, «в выражении личных чувств и требований ранние лирики пытаются воспроизвести те эпизоды, в которых индивидуальности неожиданно вырывается из широкого потока жизни, когда она ощущает себя отделенной от вечнозеленого дерева всеобщего роста... Только
эмоциональный разлад, вызванный несчастной любовью, является понастоящему личным» [Снелл, 1953, с. 65]. Это положение хорошо работает и на японском материале. Однако ситуация «несчастной любви» в прочтении японских поэтов трактуется как физическое отделение от любимой в результате путешествия, часто вынужденного — по делам службы и повелению государя. Именно временное одиночество и изоляция от привычного уклада служат одним из основных условий дли проявления лирического чувства. Душевное одиночество обнажается лишь при пространственном перемещении. И если еще для Хитомаро путешествие помимо разлуки было естественным поводом для любования и знакомства с новыми местами, то для поколения Якамоти оно есть прежде всего разлука.
В отношении к пространству реализуется важнейшая уста новка авторской поэзии на выявление индивидуального. Если основной пафос фольклора заключается в соединении, обеспе чении единства социума, то альтернативной функцией поэзии является разъединение, рассечение целого на составляющие эле менты. $
Лирическая поэзия есть первая по времени из известных нам форм монолога. Человеку современному для его актуализации вполне достаточно ощущать свою душевную обособленность, для которой окружающие индивида люди не могут служить решающей помехой. Но для поэта «Манъёсю» необходимым условием душевной обособленности служит лишь обособление физическое, достигаемое при удалении. Однако монологам «Манъёсю» еще очень далеко до стихов современных поэтов, которые зачастую принимают форму «писем ни к кому». Они почти всегда имеют конкретный адресат и являются поэтому частью диалога, прорывающегося на поверхность в стихотворной переписке (в явном виде) и в так называемых «ответных песнях»— в неявном. Каэси ута представляет собой вариацию в форме танка на тему «длинной песни» (нагаута), но обе они часто написаны одним и тем же автором, т. е. фактически воспроизводят диалог внутри монолога.
Путешествие, однако, может иметь и совсем иную поэтическую «сверхфункцию». Движение удаляет от привычного социума, но
одновременно и приближает к природе. Отсюда — созерцательная струя раннеяпонской поэзии, создающая эффект слияния человека с природой. С точки зрения функциональной странничество, таким образом, приспособлено для выявления сокрытого в человеке душевного потенциала. Пространство по-
94
этому с полным основанием может быть названо субстанцией лирической.
Наши соображения о важности пространства в строительстве межличностных отношений находят подтверждение и в результатах экспериментальных исследований современных психологов: «Нарушение оптимальной дистанции (вынужденное общение на более короткой или длинной дистанции) оценивается отрицательно, и человек пытается изменить данную ситуацию (нормализовать дистанцию)» [Хейдметс, 1979, с. 137]. В нашем случае минимизация дистанции достигается за счет ее преодоления с помощью поэтического слова.
Основная часть песен «Манъёсю» написана во время прогулок, путешествий, службы в удаленных от родного дома местах. В условиях недостаточно разработанных средств лирического самовыражения топоним становится одним из основных способов, актуализирующих лирическую информацию. Места, где побывал поэт и которые он воспел или же просто упомянул, становятся вехами его жизненного пути и судьбы.
География переплетается с любовью и становится ее необходимым атрибутом.
Любимую я встречу
Или нет?
Увижу ль остров Авасима?
Любовь заснуть
Мне не дает.
№ 3633
Путешественнику вовсе не свойственно сетовать на трудности пути. Преодоление расстояния служит поэту лишь поводом и одновременно условием для выражения чувств. Неизвестный нам автор после благополучно пережитого им шторма пишет:
Месяц на небе ночном Пусть скорее взойдет. С островов
Над равниной морскою Пусть увижу места, Где дом у любимой.
№ 3651
Исключительная популярность любовных мотивов в японской поэзии связана не только с естественным обращением к одному из самых сильных источников человеческих эмоций. Интенсивное переживание любви уходит своими корнями в особенности синтоистской космологии. Синтоизм не знает концепции всемогущего Творца. В сознании японцев функция мифологического созидания отводилась супружеским парам богов, близость которых и дала возможность появиться всему сущему на свет. Отсюда — традиционно обостренное внимание к отношениям между мужчиной и женщиной. Супружеская близость богов — факт космического значения, запечатленный в мифе; любовь людей — данность эстетическо-психологическая, порождающая
95
,*·
литературу вообще и стихи в частности (в данном случае мы не касаемся социальной роли любви, обеспечивающей генеалогический каркас общества).
Через поэтическое переживание любви осознавались границы личности и возможности индивидуального развития. Тем не менее японский вариант
«куртуазной любви» никогда не достигал той степени экзальтированности, которая свойственна европейскому средневековью, хотя сама потребность в любви и в японской, и в европейской традициях служит до некоторой степени эквивалентом истинности бытия: «Любовь к Даме, порождающая самое содержание „куртуазности", у трубадуров реа лизуется в бесконечном совершенствовании куртуазной личности. Она является источником всякого внутреннего движения и прогресса. Любовь становится абсолютным критерием духовной ценности...» [Мейлах, 1975,
с. 95].
И хотя китайская литература, казалось бы, предоставила японцам богатейший материал для стихотворного осмысления на уровне сюжета, лишь один мотив прочно и органично вошел в генофонд ранней японской поэзии. Мы имеем в виду цикл песен о Танабата, воспевающих несчастную любовь Волопаса и Ткачихи (Вега и Альтаир), которые разлучены Небесной Рекой (Млечный Путь) и могут встречаться только раз в году — 7-го дня 7-ой луны. В «Манъёсю» около двухсот песен посвящены этой легенде.
У Реки Небес, На разных берегах, Мы стоим исполнены тоски... О, хотя бы слово передать До того, пока приду к тебе! № 2011, Перевод А. Е. Глускиной
Многие авторы «Кайфусо» представлены и в «Манъёсю». Тема Танабата хорошо представлена и в китаеязычной антологии. Однако сам язык и стоящая за ним поэтическая традиция предопределили различный подход к одной и той же легенде. Вот как, например, воспевает Фудзивара Фусасаки (681— 737) Танабата в «Кайфусо»:
В столице государя повеяло первой прохладой, И наслаждается он осенью ранней. В зале, изукрашенной богато, слагают стихи. В золотом павильоне — изысканные развлсчснья. Паланкин [Ткачихи] летит, как феникс по облачной
дороге.
Словно дракон, пересекает ее повозка Небесную Реку. Если хочешь узнать о встрече бессмертных, Посмотри, как голубая птица влетает в роскошную башню.
(Согласно легенде, к императору У в день Танабата прилетела трехногая голубая птица.)