89
туроформирующие принципы китайских антологий сыграли здесь определенную роль. Как уже отмечалось в разделе, посвященном историографии, идея преемственности, вырастающая из культа предков, служила едва ли не основной категорией, при помощи которой японцы осмысляли мир. Поэтическая антология не является в этом смысле исключением. В самом деле: антолс гия представляет собой некоторую последовательность, где каждый элемент, лишенный в значительной степени самостоятельного значения, является одновременно предшественником последующего и продолжением предыдущего. Естественно, что такие элементы должны обладать существенной степенью единообразия, отражая представления о гармонии, понимаемой, таким образом, как последовательность слаборазличающихся звеньев. Эти представления пронизывают мыслительные конструкции японцев не только интересующего нас времени, но и современности.
Поскольку основные закономерности функционирования ан тологической поэзии были заложены «Кокинсю», мы не будем останавливаться на анализе структурных особенностей последующих собраний, а перейдем к рассмотрению содержательных характеристик раннеяпонской поэзии, основываясь по преимуществу на материале «Манъёсю» и «Кокинсю».
Впериод с VIII по X в. в основах социального бытия японского народа
игосударства происходили решительные перемены. Однако японцы создавали не только государство — они творили и самих себя. Действенным инструментом в этой мыслительной работе послужила поэзия.
Все творчество этого времени переходно: коллективные формы сознания еще в значительной мере определяют мировоззрение, но уже начинает освобождаться место для более индивидуализированных.
Из поэтов «Манъёсю» Какиномото Хитомаро, творивший на рубеже VII —VIII вв., пожалуй, крепче других связан с прежними устоями жизни. Ни один из поэтов «Манъёсю» не явил двору столько од, сколько Хитомаро.
Некоторые исследователи склонны видеть в самом явлении оды следы влияния китайской оды «фу» [Брауер и Майнер, 1962, с. 87]. Однако, исходя из содержания «од» Хитомаро (а также плачей, которые ввиду их апологетической направленности можно считать разновидностью оды), нам представляется, что исходным источником их вдохновения послужили все-таки японские реалии. Вот, например, отрывок из «Плача Какиномото Хитомаро о царевиче Та-кэти, сложенный, когда останки его находились в усыпальнице в Киноэ»:
Божественный!
Покойно правящий страной
Наш государь
Сокрылся среди скал.
№ 199
90
Эти строки находят буквальное соответствие в основном синтоистском мифе о богине солнца Аматэрасу, считавшейся прародительницей царского рода: разгневанная недостойным поведением своего брата Сусаноо, Аматэрасу скрылась в небесном гроте, и тогда в мире наступила тьма. Вызволить ее оттуда удалось лишь благодаря богине Удзумэ, исполнившей перед входом в пещеру ритуальный танец — перед магией неистовой пляски Аматэрасу оказалась бессильна.
Вот еще одна аллюзия, повторяющая мифологическое повествование:
В начальный час Земли и неба Бесчисленные боги Явились на твердыню Равнины неба И порешили так: Пускай отныне Богиня солнечного света Небом будет ведать, А страною Тростника и риса Да повелевает Сын божества, Покуда не сольются Небо и земля.
№ 167
Количество подобных соответствий можно было бы легко умножить. Это свидетельствует прежде всего о том, что от поэта требовалась не
оригинальность мировидения и восприятия, а воспевание общезначимых ценностей. И даже, казалось бы, такое интимнейшее для современного человека чувство, как любовь, легко укладывается в общепринятые трафареты, а само описание любовных переживаний зачастую не требует личного опыта.
Но, в конце концов, нас сейчас волнуют не столько возлюбленные поэтов, сколько принципиальная возможность творить как бы вовсе и не от своего лица. Одни поэты, пользуясь усвоенным ими словарем эпохи, писали о любовных эмоциях, которых они не испытывали, а вот Отомо Якамоти (?—785) сочинял по просьбе своей жены поэтические послания, обращенные к ее матери (№ 4169).
Нам представляется, что сочинительство от другого лица свидетельствует в данном случае не о мастерстве поэта в искусстве перевоплощения. Поэту перевоплощаться было не нужно. Он мог сочинять подобные песни лишь при условии совпадения своего личного сознания с опытом коллектива, порождающего такого поэта. Пожалуй, именно в этом и заключается основное своеобразие поэзии «Манъёсю». Несмотря на то что песня обретает своего автора и многие (хотя и далеко не все) произведения имеют авторскую атрибуцию, индивидуализации положен жесткий предел.
91
1
.ж;
Проблему соотношения между автором и аудиторией для времени «Манъёсю» можно поставить и так: интерес к индивиду еще недостаточно выявился, чтобы аудиторию могли занимать сугубо личные подробности судьбы поэта. Собственно, именно поэтому мы больше знаем о поэзии «Манъёсю», чем о людях, ее творивших. Утверждения ценителей последующих поколений о неподражаемой безыскусности стихов «Манъёсю» имели основанием прежде всего выведенность личности
самого поэта за пределы поэтического текста. Данное утверждение вовсе не отрицает огромной роли поэзии в становлении личности. Мы хотим лишь подчеркнуть ее исторически обусловленную ограниченность.
Связь между личным и внеличным в раннеяпонской лирике носит неоднозначный характер — появление поэта как героя произведения зачастую носит фиктивный характер, ибо «я» поэта может быть заменено на любое «я» его социального окружения. Именно поэтому среди произведений, приписываемых Хитомаро, немало стихов, атрибуция которых вызывает сомнения — ввиду их близости полуфольклорному псевдо-«я».
Когда умер Хитомаро, его вдова сочинила песню, в которой оплакивался покойный супруг, а ответ Хитомаро был написан за него неким Тадзихи (№№ 225—226).
Неудивительно, что при таком отношении к личности поэта нам так мало известно о его жизни. «Я» стихов! «Манъёсю» зачастую не имеет никакого отношения к «я» реальному. Поэты того времени еще не умели взглянуть на другого человека со стороны и сказать о нем «он»,— отсюда обилие стихов, которые можно .признать лирическими только формально, но не содержательно.
Каков был сам поэт, таким в его произведениях представали и другие; каковы были другие, таков был и сам поэт.
Данная литературная ситуация имеет своей первоосновой долитературное воспоминание. Жрец как медиум, как вместилище слов божества находит литературное соответствие в поэте как вместилище слов людей. В настоящем случае две ипостаси — жреца и поэта — почти неразделимы, поскольку Тадзихи передает слова покойного Хитомаро, т. е. существа, находящегося уже в другом мире — мире божеств.
Хитомаро — целиком сын эпохи, уходящей в прошлое, в котором синтоизм как основа мировидения господствовал безраздельно. Эту религию не интересует личность, и именно поэтому она оказалась не в состоянии создать собственную биогряфиче-ско-житийную традицию.
Имя Хитомаро стало известно нам, хотя, по существу, многие его стихи носят анонимный характер. Не случайно значительно более половины песен из сборника Хитомаро не имеют авторства.
А. Е. Глускина справедливо утверждает, что применительно к «Манъёсю» нельзя говорить, что «вся анонимная поэзия является поэзией народной, вся авторская поэзия — литературной
92
поэзией, а песни, подписанные именами императоров, принцев и придворных чиновников,— придворной поэзией» [Глускина, 1979, с. 72]. Нас, однако, в данном случае больше интересуют не вопросы генетической атрибуции той или иной песни, а способы функционирования поэтического текста.
Взаимоподменяемость литературы и фольклора в творчестве ранних поэтов «Манъёсю» (практически одни и те же стихи представляются составителями «Манъёсю» то как анонимные, то как авторские) как нельзя лучше свидетельствует о неустоявшихся оценках вклада коллективного и личного в динамику поэтического творчества. При этом примечания в тексте «Манъёсю» демонстрируют, что составители антологии сознательно ставили своей задачей определение автора той или иной песни — несомненное доказательство общей установки на индивидуаль ное творчество, хотя трансляции текста по-прежнему уделяется большое внимание: автор зачастую указывается вместе с исполнителем, со слов которого записана песня,— в сознании современников они являлись соавторами.
«Настоящий» фольклорный исполнитель может вносить изменения в текст исполняемого произведения, но делает это подсознательно, полагая, что он лишь воспроизводит текст, доставшийся ему от предков. В эпоху «Манъёсю» мы наблюдаем обратное явление: даже при явном воспроизведении фольклорного текста его исполнителю приписыв'аются авторские функции.
Тематика раннеяпонской поэзии была весьма ограниченна. В 740 г.