многозначного толкования — качество, заложенное Б| самой природе осмысления мира с помощью поэзии.
Кукушка! Во всех селеньях Ты поешь. И сторонюсь тебя, Хоть сердцу ты любезна. «Кокинсю», № 147
Это стихотворение летнего раздела «Кокинсю» включено и в «повесть» «Исэ-моногатари» (см. о ней раздел «Проза»). Но в «Исэ-моногатари» оно имеет совсем иной смысл, нежели в антологии. Некий кавалер упрекает с его помощью даму в ветрености. В данном случае мы имеем дело с аллегорическим истолкованием — возможность, наследуемая поэзией от поликодового по своей сути мифологического мышления.
Сочленение поэтических отрезков обеспечивается также контрастными противопоставлениями, дальнейшим развитием темы, хронологией сезона, использованием сходных поэтических приемов и др. Какой-либо природный объект может стать темой для целой серии произведений, как это происходит с весенней сливой на протяжении 17 стихов (№№ 32—48) или же с сакурой (№№ 49—89). При этом внутри самой серии также господствует хронологический принцип описания — оно направлено от начала цветения и заканчивается сожалениями по поводу опавших лепестков.
Что до хронологии авторства, то она не соблюдена, поскольку составителей «Кокинсю» заботит судьба объекта изображения, а не субъекта творчества, ибо автор зависим от природы, а не наоборот. Главным является не самовыражение, а наиболее полное отражение коллективных представлений, создаваемых индивидуальностями. Хронология «Манъёсю» — это по преиму-
86
ществу хронология авторства, хронология «Кокинсю» — хронология объекта изображения.
Таковы наиболее общие закономерности организации поэтического материала для явлений, обладающих выраженной временной протяженностью, а именно таковилми являются главные темы «Кокинсю»
— смена времен года и любовь. Подобная структура нивелирует личный опыт каждого из участников антологии и служит надежным инструментом обобщения. Личность творца до определенной степени уничтожается, зато сама тема приобретает структурную определенность и временную направленность. При этом природное и человеческое сводятся к явлениям одного порядка, отношения между ними гармонизируются. Отсутствие резкой противопоставленности мира природного и человеческого — одна из неизменных черт японской поэзии.
АнтолО'Гичность свойственна почти всем жанрам японской сло весности этого времени. Пока сохраняется подобная мозаичность построения текста, где место его определяется не самим сочинителем, а составителем, выступающим в роли некоей надлич-ностной инстанции, вряд ли возможно говорить об авторском творчестве в современном понимании. В японской поэзии этого времени подход к составлению сборников личных и «коллективных» был различным. И если составитель личного сборника Ки-но Цураюки включает в него как стихотворение самого Цураюки, так и ответ на него, то в антологии оно (№ 42) при водится без ответа, обретая, таким образом, новую поэтическую реальность.
Было бы неверным утверждать, что расположение решительно всех стихов природного и любовного циклов строго подчиняется хронологической закономерности. Но тем не менее историзм как основной принцип лирического повествования не подлежит сомнению. Он применяется и в следующем за «Любовью» разделе — «Плачах», в котором стихи, написанные непосредственно после чьей-либо смерти, сменяются оплакиванием усопшего во время траура, а затем — после его окончания. Венчают раздел шесть стихотворений, написанных у смертного одра.
Небольшие размеры данного раздела, особенно заметные при сравнении его с многочисленными плачами «Манъёсю», лишний раз подтверждают сужение сферы охвата поэзии, вытесненной из погребальной обрядности более канонизированными формами коллективных представлений. Ко времени составления «Кокинсю» буддийский ритуал трупосожжения в значительной степени сменил в столице синтоистский обряд предания
земле. Поэтому и «песни Ямато» (включая и более ранние, свободные от влияния авторского творчества), генетически связанные с идейными концепциями синтоизма, вряд ли могли быть широко исполняемы во время похорон и сопутствующей им обрядности. -Их место заняла буддийская литургия. Но и в немногочисленных стихах раздела «Плачей» заметна повышенная концентрация буддийских символов эфемерности жизни, явно свидетель-
87
ствующая об упадке синтоистских по своему происхождению плачей. Пожалуй, только в одном стихотворении Фунъя Ясухи-дэ (№ 846), посвященном годовщине императора Ниммё, по представленной в нем солярной образности можно видеть отдаленные отголоски синтоистского мифа:
Год назад
Померкло солнце,
Свет его исчез
В туманной долине,
Поросшей высокой травой.
Но, разумеется, и эти стихи по полноте мифологических аллюзий никак нельзя сопоставить с плачами «Манъёсю», где недвусмысленно утверждается, что покойный император скрывается в небесной пещере. Плачи «Кркинсю», равно как и стихи других разделов антологии, перенесли акцент на эстетически-психологическое осмысление событий.
Раздел «Расставания» в соответствии с китайскими канонами должен был быть посвящен признаниям в дружеских чувствах, высказываемым мужчинами при прощании. Однако мощная местная любовная традиция заставила Цураюки и его коллег включить в восьмой свиток также стихи о разлуке между мужчиной и женщиной. Расставание рассматривалось японскими поэтами как явление, не обладающее временной протяжен ностью, что помешало составителям «Кокинсю» применить в этом свитке
хронологический принцип организации материала. Тем не менее этот раздел также обладает внутренней структурой. Его стихи распадаются на две части. Первая посвящена прощанию с чиновниками, отбывающими в провинцию; предмет второй — разлука не столь долговременная.
Большинство стихов раздела «Разное» представляют собой произведения, которые, согласно китайским поэтологическим представлениям, следовало отнести к отсутствующей в «Кокинсю» рубрике «Выражение чувств» [Маккала, 1985, с. 471]. В свитке XVII выделяются несколько циклов: луна, старость, вода. Внутри этих циклов также в значительной степени выдерживается хронологический принцип. Так, скажем, стихи о старости начинаются с воспоминаний о прошлом, затем следуют сочинения, повествующие о настоящем и будущем (т. е. о смерти) . Переход к циклу о воде обеспечивается за счет образности, содержащейся в последнем стихотворении о старости:
Там, где сходятся Морские потоки, Пена вскипает, Но берега не достигает, Словно жизнь моя.
№ 310
Стихи XVIII свитка можно отнести к наиболее индивидуалистичным во всей антологии. В них содержатся нерасшифрованные, но такие понятные жалобы на «печаль жизни», оплаки-
88
вается жалкое положение сановников, потерявших былое влияние. Печаль
— вот что объединяет стихи о «разном». Но и эта индивидуалистическая эмоция, будучи воспроизведена в стихах десятков поэтов, становится эмоцией коллективной.
Наше изложение структурных принципов организации поэтического материала «Кокинсю» отнюдь не исчерпывает все вопросы, встающие при решении этой проблемы. В данном случае, однако, мы ставили перед собой более ограниченную задачу: показать, что антология не является сборником более или менее случайных стихов, но обладает весьма продуманной структурой — каждое произведение имеет в ней строго
фиксированное место, так что изолированное рассмотрение отдельных стихотворений нарушает замысел составителей.
Ранее мы определили антологию как жанр литературы. Подчеркиваем
— не только поэзии, но и литературы, словесности в целом, поскольку мозаичность являлась одним из ведущих струк-туроформирующих принципов и для многих прозаических произведений (как художественных, так и рассчитанных на окончательно «серьезное» восприятие — исторических, религиозных). Диверсификация же чисто поэтических жанров находит свое отражение в рубрикациях антологии. Будучи очень слабо закреплена с помощью собственно версификаторских средств (в отличие от средневековой европейской поэзии), обособленность поэтических жанров никогда не была абсолютной. Если добавить к этому слабую выявленность субъектно-объектных отношений, окажется неудивительным, что принадлежность стихотворения к той или иной рубрике довольно легко поддавалась перетолкованию.
Принципы адаптации отдельного стихотворения в протяженную последовательность, разработанные в «Кокинсю», получили развитие и детализацию в последующих «императорских» антологиях. Особенно впечатляюще в этом отношении собрание «Синкокинвакасю» («Новое собрание старых и новых песен», 1205 г.). Со времени, прошедшего с момента составления «Кокинсю», сцепленность стихов достигла еще большей крепости за счет разработки различных поэтологических средств), обеспечивавших плавность перехода от стихотворения к стихотворению (основным же принципом, организующим последовательность, остался принцип временной). Целое при этом оказывается намного важнее единичного, ибо ради создания плавной последовательности приходилось отказываться от произведений, считавшихся современниками вполне совершенными [Кониси, 1958, с. 112]. Канон «антологичности», окончательно утвержденный «Кокинсю», привел к созданию индивидуальных последовательностей вака из ста песен (хякусю ута), 'Известных с середины X в. (Минамото Сигэюки, Сонэ Ёситада), моделирующих структуру коллективной антологии [Кониси, 1958, с. 108].
Концепция антологии укоренилась в Японии отнюдь не случайно, хотя, разумеется, вряд ли можно отрицать, что струк-