Таким образом, контроль над прошлым приравнивался к контролю над настоящим, а время осознавалось как континуум, имеющий неодинаковую значимость в различных своих отрезках. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление
21
государства монополизировать контроль над прошлым, т. е. на ; миром предков. Свидетельство отношения к историческому теьи ту как инструменту овладения не только прошлым, но и буд; -щим содержится в храмовой буддийской хронике VIII в. «Га: -годзи гаран энги» (см. о ней ниже). Тем монахам, в чьи обязанности входило ее сохранение, дается следующее наставл* -ние: «Не давайте переписывать и не показывайте рукопись зле деям, алчно домогающимся вещей, принадлежащих двум хра мам и двум (буддийским) изображениям. Если рукопись буде; утрачена или испорчена, то оба храма будут неминуемо разру шены» [Гангодзи, 1975, с. 18].
Ориентация на прошлое была прочно закреплена в генофонде культуры. Тысячелетие спустя выдающийся исследователе японской традиционной культуры Мотоори Норинага (1730— 1801) так вербализовал эту установку в третьем свитке своего главного труда «Кодзикидэн» («Комментарии к „Кодзики"») «Оценивая перемены в мире, хорошее и дурное, следует иметь в виду, что с древности и до дней нынешних ничто существен ное не изменилось со времени богов. И в будущем всегда будет так же».
Человек древности и средневековья придает одинаковую важность знаку
ипредмету, им обозначаемому. Поэтому установление контроля над текстом о прошлом было равносильно обретению контроля над прошлым, от содержания которого непосредственно зависит настоящее (эта проблема широко отражена в современной научно-фантастической литературе, одним иг мотивов которой является проникновение в прошлое
и«деформация» его, что приводит к непредсказуемым последствиям Е настоящем). Немало свидетельств борьбы за овладение прошлым содержится в самих сводах «Кодзики» и «Нихон секи» Вопросы, связанные с созданием модели прошлого, сохраняли первостепенное
значение на протяжении всей японской истории, одним из основных компонентов которой мыслилась генеалогия. В период составления «Кодзики» и «Нихон секи» устная традиция передачи генеалогической («исторической») информации сосуществовала наряду с письменной. Хотя первый известный нам эпиграфический памятник датируется рубежом V— VI вв., в этот период письменность не получила скольконибудь широкого распространения. Но уже применительно к VII в есть достаточно данных, позволяющих говорить о бытовании письменно зафиксированных преданий и генеалогий.
Как это видно из содержания «Кодзики» и «Нихон секи», первые нарративные источники еще в полной мере несут на себе печать дописьменной культуры, ибо письменность в них выступает не только как средство порождения нового текста, но и как инструмент фиксации текстов, уже сложившихся в устной традиции. Выдающийся деятель раннесредневековой Японии престолонаследник Сётоку-тайси (574— 622, подробнее о нем см. [Мещеряков, 1988, с. 21—44]) в приписываемых ему 22
омментариях к буддийским сутрам отмечал, что «письменность передает звуки голоса» [Камэи, 1974, с. 35]*.
Для характеристики восприятия письменного и устного текста исключительный интерес представляет предисловие к «Кодзики» В нем сообщается, что после кровопролитной междоусобицы трон занял Тэмму, а состав правящих кругов претерпел существенные изменения, в связи с чем возникла необходимость пересмотра уже сложившихся представлений о вкладе тех или иных родов в «историю». Составитель «Кодзики» Оно Ясумаро приводит слова государя: «Известно мне, что записи об импе раторах и о делах бывших, которыми владеют многие дома, расходятся с действительностью, и в них накопилось немало лжи. Если ошибки не будут исправлены сейчас, то истина останется сокрытой навсегда. В истине — основа государства и оплот государя, а потому надлежит привести в порядок записи об императорах и исправить записи о делах бывших, изгоняя ложь и утверждая истину, дабы она известна стала потомкам».
С этой целью сказитель Хиэда-но Арэ выучил наизусть бытовавшие в письменной и устной форме мифы и предания, записанные с его голоса Оно Ясумаро.
Итак, побудительным мотивом к составлению «Кодзики» послужило желание «изгнать ложь и утвердить истину». Каким же образом можно было отличить истинное от ложного, т. е. решить проблему исторической достоверности (которая всегда встает перед историком, хотя, разумеется, звание «историка» в современном понимании должно быть подкреплено его выклю-ченностью из исторического процесса)? До составления «Код зики» вопрос о верифицированности прошлого уже вставал. Так, «император» Инге, желая узнать, кто из подданных ложно возводил свое происхождение к богам, а кто — нет, повелел испытуемым опускать руки в кипящую воду (Инге, 4—9—9, 4— 9—28). Предполагалось, что истинным потомкам богов кипяток вреда причинить не сможет. Подобная процедура в VIII в. была уже невозможна, равно как была еще невозможна и чисто литературная полемика. Способом верификации прошлого стала Церемония освящения текста, что означало в данном случае соблюдение традиционной процедуры устного порождения текста, т. е. следование определенным ритуальным нормам, «поскольку истинность определяется не достоинствами того или иного „говорящего", который не создает сообщение и лишь „вмещает" его, но априорно приписывается тексту (по принципу „высеченное на камне, вырезанное на меди, или написанное на пергамене, или произнесенное с амвона, или написанное стихами, или высказанное на сакральном языке и проч.— не может быть ложным"), то именно в наличии этих признаков, а не в
Авторская и временная атрибуция этих комментариев подвергается сомнениям. Однако оценка соотношения устной и письменной речи в данном случае может быть признана вполне достоверной для раннего этапа распространения письменности.
23
личности говорящего черпается уверенность в том, что сообщг:. ние заслуживает доверия» [Лотман, 1986, с. 111].
После приобретения статуса «истинного» текст вовсе не обязательно мог предназначаться для широкого распространения. Само
существование его создавало гарантии для адекват-ного функционирования, т. е. сохранения прошлого, вернее, дан. ной версии прошлого. Так, надпись, повествующая об основании храма Гангодзи, была помещена на шпиле пагоды, т. е. з месте, недоступном для прочтения (посвятительные надписи па буддийских статуях располагались сзади изображения).
Первые письменные тексты могут быть рассчитаны на распространение не столько в пространстве, сколько во времени. Уже в 770 г. ксилографическим способом был отпечатан миллион дхарани, т. е. во второй половине VIII в. Япония располагала достаточным техническим оснащением для массового репродуцирования. Однако после этого о применении ксилографии нет сведений до XI в., когда была напечатана «Сутра лотоса» В XII—XIII вв. книгопечатание развивается исключительно при буддийских монастырях *. Светские же сочинения начинают тиражироваться лишь в XIV в. [Гривнин, 1962, с. 8—15]. Такой длительный перерыв в массовом репродуцировании зачастую приводит исследователей в недоумение [Хикман, 1975, с. 93], поскольку они рассматривают книгопечатание как чисто технический акт — вне связи его с психологией восприятия текста. Однако применительно к вопросу о пространственной экспансии текста мы должны иметь в виду, что сдерживающим ее фактором была вовсе не техническая отсталость или же ограниченность потенциальной аудитории, как это обычно полагают, а закономерности самого процесса восприятия текста: он не осмыслялся как передатчик идей в пространстве. В качестве основного канала распространения информации в пространстве по-прежнему мыслился человек, и главным средством циркуляции информации оставался устный способ коммуникации. Письменный же текст выступал или как магическое средство, не предназначенное для широкого прочтения (тираж дхарани на несколько порядков превышал потенциальную аудиторию), или же служил мнемоническим средством для трансляторов текста. «Правильно» порожденный исторический текст выполнял роль медиатора, соединяющего разные временные миры (прошлое—настоящее— будущее), которые персонифицировались в мире предков — мире людей
— мире потомков. Такой текст есть одновременно овеществленное прошлое, и несанкционированные операции над текстом эквивалентны деструктуризации прошлого, а значит, и времени в целом.
История создания текста «Кодзики» свидетельствует о том,
* Обращает также на себя внимание, что, как и на всем Дальнем Востоке и в Центральной Азии, буддизму принадлежала исключительная роль в формировании установок на распространение письменного текста в пространстве [Терентьев-Катанский, 1982].
24
на процесс его создания устная традиция наложила значительный отпечаток: в обществах с традицией устной передачи гакоальной информации сам текст может адекватно функционировать и получает общественно признанный статус священного лишь будучи передаваем через привычный канал, т. е. через сказителя. Этим и объясняется столь «непрактичный» способ фиксации текста «Кодзики», который по своему замыслу есть до определенной степени текст письменный, составленный по заранее определенному плану и допускающий сознательную об работку (редакцию, отбор) информации, т. е. создание фактически нового текста.
В «Кодзики» сочетаются как устный способ порождения текста, так и письменный. Устный текст обычно предполагает описание условий его создания, а письменный — его назначения. В предисловии к «Кодзики» содержатся оба подхода. Само наличие предисловия есть явление культуры письменной, предполагающей возможность хронологического разрыва между временем начала создания текста и его окончанием, допускающим несовпадение порядка порождения с порядком трансляции. Помимо временного параметра, присутствующего в тексте устном, текст письменный приобретает и пространственность, которая создает возможность для манипулирования с его частями.
Будучи зафиксирован письменно, текст «Кодзики» предназначался, вероятно, для чтения вслух. С другой стороны, особенности записи «Кодзики» свидетельствуют, что ввиду искажений, неизбежных при операции перевода с устного языка на письменный (представляющий собой приспособленный для местных нужд вариант вэньяня), текст памятника вряд ли мог с полной адекватностью воспроизводиться устно (за исключением песен, которые были записаны иероглифами в их фонетической, а не смысловой функции). Семантическая наполненность