Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

ке из «Исследования о природе и причинах богатства народов» Смита, где он вводит концепцию «невиди­мой руки», говорится об индивиде, который, действуя в соответствии со своим собственным интересом, «спо­собствует цели, которая не была частью намерения» (курсив добавлен). В данном контексте эта цель впол­не благая — возрастание «ежегодной производитель­ности» общества. Но после того как концепция Смита обрела известность и стала частью тезиса о «непред­виденных» или «непреднамеренных» последствиях, она вскоре приобрела преимущественно негативные оттен­ки, так как «непреднамеренные» легко превращается в «нежданные», а оттуда и в «нежелательные»³⁹*. История понятия «побочный эффект» не столь запутанна. Оно просто сохранило то негативное значение, которое ему было присуще изначально в медицинской и особенно фармацевтической области. Побочный эффект лекар­ства почти всегда есть нечто опасное, противоположное его прямой эффективности при лечении конкретного недуга. Таким образом, оба понятия или имели, или приобрели негативные значения, это делает их близки­ми родственниками — но никак не синонимами — эф­фекта извращения.

По сути, есть множество непреднамеренных по­следствий или же побочных эффектов человеческих действий, которые являются скорее желательными, чем наоборот. И примеры отнюдь не исчерпываются случаем Адама Смита. Вот пример, знакомый иссле­дователям европейской экономической и социальной истории: позитивное влияние обязательной воинской службы на грамотность. Точно так же введение прину­дительного государственного образования позволило

многим женщинам найти работу — безусловно, это непредвиденное и, как кажется, в целом позитивное развитие. Мы просто не обращали особого внимания на подобные благотворные непреднамеренные след­ствия по причине того, что они не ставят нас перед проблемами, которые требуют незамедлительного вмешательства и «решения».

Рассматривая весь спектр возможностей, необхо­димо также иметь в виду и те действия, ту политику, которые относительно лишены непреднамеренных — благостных или нет — последствий. Этими ситуация­ми полностью пренебрегают. Например, те, кто делает особый акцент на извращенных стимулах, содержа­щихся в пособиях по безработице или социальных выплатах, никогда не упоминают следующий факт: значительная часть общественной помощи попросту не приводит ни к какой обратной связи (на этом стро­ится любой эффект извращения) — люди едва ли спо­собны оценить соответствующую социальную защиту или же налоговые преимущества. Когда в конце XIX в. в крупных промышленно развитых странах Европы было впервые введено страхование от несчастных случаев на производстве, со стороны работодателей и «экспертов» было много тех, кто утверждал — рабочие калечат себя намеренно. Однако со временем оказа­лось, что данные заключения крайне преувеличены⁴⁰.

Кроме того, есть случаи, когда «намеренное соци­альное действие» — если использовать выражение Роберта Мертона — имеет как позитивные, так и не­гативные непреднамеренные следствия, при этом баланс между двумя крайностями спорен. Но в та­ких ситуациях предрассудок заставляет уделять куда больше внимания негативной стороне, что приводит к

поспешным суждениям, когда извращение становится приговором, который, собственно, и выносится.

Дискуссия в США вокруг мнимых эффектов из­вращения, вызываемых политикой построения го­сударства всеобщего благосостояния, может послу­жить примером этого предрассудка. Страхование от безработицы предоставляет безработному возмож­ность подождать, прежде чем взяться за новую рабо­ту. В некоторых ситуациях такая перспектива может способствовать развитию «ленности» в том смысле, что какое-то время он не будет предпринимать судо­рожных усилий по поиску работы, но одновременно страхование от безработицы позволяет ему также не соглашаться «на любую работу вне зависимости от суровости ее условий»⁴¹. До определенной степени это позитивная тенденция. Подобное побочное следствие вполне могло входить в намерения законодателей и ис­полнителей, и в этом случае они оказываются куда ме­нее недальновидными, чем принято их представлять. Доступность пособий для неработающих женщин с маленькими детьми в рамках программы помощи се­мьям с детьми, находящимися на иждивении, также подверглась массированным нападкам, так как она не только помогала уже распавшимся семьям, но в неко­торых ситуациях даже способствовала такому распа­ду. И снова можно задаться вопросом: всегда ли этот конкретный побочный эффект, если он все же имеется, является извращением? Как указывалось в исследова­нии 1987 г., доступность программы помощи семьям позволила женщинам из малообеспеченных семей по­рвать с браком, в котором они подвергались насилию или дурному обращению⁴². В этом случае социальная поддержка и оклеветанная «зависимость» смогли стать противовесом другой зависимости и уязвимости: той, что вытекает из удручающих семейных обстоятельств.

Наконец, мы переходим к рассмотрению ситуаций, когда вторичные или побочные эффекты приводят к отвлечению внимания от замысла некоего осмыс­ленного действия. Подобные ситуации встречаются часто, они важны, вместе с ними мы приближаемся к случаям извращения. Типичный результат в таких случаях — ситуация, когда некий позитивный аспект, несмотря на негативный побочным эффект, все же со­храняется. Несколько примеров могут пояснить ска­занное. Ограничения скорости и обязательное исполь­зование ремней безопасности позволяют некоторым водителям ослабить бдительность и управлять авто­мобилем более агрессивно. Подобное «отклоняющее­ся поведение» может привести к несчастным случаям (особенно среди пешеходов и мотоциклистов), кото­рых можно было бы избежать. Но едва ли общее число несчастных случаев повысилось в результате введе­ния подобных мер⁴³*. Ирригационные сооружения для увеличения урожая в тропиках приводят к множеству побочных эффектов, начиная от большей уязвимости местного населения перед шистосомозом через утрату орошаемых земель по причине их заболачивания, и не говоря уже о росте конфликтов в обществе по поводу доступа к воде и распределения оставшихся орошае­мых земель. Физический ущерб, материальный вред и общественный конфликт вполне могут снизить об-

щую полезность системы ирригации, однако они ни­коим образом не нивелируют ее и не делают общий баланс плюсов и минусов отрицательным. До некото­рой степени подобные вредоносные побочные эффек­ты могут быть устранены за счет профилактической политики. Наконец, последний часто обсуждаемый экономистами пример — обесценение денег. Деваль­вация, задуманная с целью улучшения платежного баланса, окажется более или менее успешной в зависи­мости от того, в какой степени позитивные эффекты первого порядка будут покрыты эффектами порядка второго — инфляционным воздействием и т.д. Одна­ко, как правило, подобные эффекты едва ли окажутся способными перевесить эффекты первого порядка.

Зачастую эти результаты оказываются весьма прав­доподобными. Особенно это верно в отношении повто­ряющейся, действующей по нарастающей политике — в таких условиях вчерашний опыт инкорпорируется в сегодняшние решения. Соответственно склонность к извращению имеет все шансы быть обнаруженной и исправленной.

Почти два с половиной столетия назад Вольтер на­писал свой знаменитый роман «Кандид», в котором высмеял тезис о том, что мы живем «в лучшем из ми­ров». С тех пор нам долго и обстоятельно внушали идею о силе и повсеместности эффекта извращения в социальной вселенной. Не исключено, что ныне наста­ло время для «анти-Кандида», который бы намекнул о том, что мы живем не в самом извращенном из миров.

III. Тезис о тщетности

самое время осознать эту элементарную истину»². Вместо «закона движения» перед нами «закон отсут­ствия движения». Если превратить его в стратегию избегания перемен, то получится парадокс, выведен­ный Джузеппе де Лампедузой в его романе «Леопард» (1959): «Раз мы хотим, чтоб все осталось как есть, нуж­но, чтобы все изменилось»³. Как консерваторы, так и революционеры с удовольствием переняли этот афо­ризм у Сицилийского общества в качестве лейтмотива или эпиграфа для исследований, постулирующих про­вал и тщетность реформ, особенно в Латинской Аме­рике. Но не только реформа оказывается неспособной принести реальные изменения, как уже отмечалось, та же судьба может постичь и революционные мяте­жи. Это иллюстрируется одной из самых известных (и лучших) шуток, пришедших к нам из Восточной Ев­ропы после установления там по итогам Второй ми­ровой войны коммунистических режимов — Вопрос: «В чем разница между капитализмом и социализмом?» Ответ: «При капитализме человек эксплуатирует че­ловека; при социализме все наоборот». Перед нами очень эффективный способ донести мысль о том, что, несмотря на изменение отношений собственности, ничего в принципе не изменилось. Наконец, можно вспомнить высказывание Льюиса Кэрролла из «Али­сы в Стране Чудес»: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте» — которое выражает еще одну грань тезиса о тщетности, помещая его в ди­намическую среду.

Все эти вдохновенные утверждения высмеивают или отрицают любые попытки и возможности перемен, при этом подчеркивая или даже воспевая стойкость сложившегося положения дел. Складывается ощуще­ние, что у нас практически нет шуток, высмеивающих противоположное явление — периодически случаю­

щийся упадок древних социальных структур, инсти­тутов и установок, а также их удивительную, подчас совершенно комическую неспособность противосто­ять силам перемен. Подобная асимметрия позволяет сделать вывод о связи консерватизма с определенной искушенной мудростью, противоположной серьезно­сти и сухости поборников прогресса. Консервативный привкус афоризмов компенсирует предрассудок язы­ка с его уничижительными оттенками для слов «реак­ция» и «реакционный».

Трудно утверждать, что некое движение за обще­ственные перемены является одновременно и контр­продуктивным (в духе тезиса об извращении), и без­результатным (в духе тезиса о тщетности). Именно по этой причине данные два аргумента обычно — хотя и не всегда — используются разными критиками.

Притязания тезиса о тщетности кажутся более уме­ренными, нежели притязания тезиса об извращении, но в реальности первые являются куда более оскорби­тельными для «агентов перемен». Пока социальный мир все же меняется под воздействием человеческих усилий, пусть это изменение и идет не туда, надежда на то, что ситуация может быть направлена в нужное русло, остается. Однако доказательство или осознание того, что никакое действие неспособно ни на что по­влиять, оставляет поборников перемен униженными, деморализованными и сомневающимися в смысле и истинных мотивах своих усилий⁴*.

СОМНЕНИЯ В МАСШТАБЕ ИЗМЕНЕНИЙ, ПРИВНЕСЕННЫХ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ: ТОКВИЛЬ

Тезис об извращении и тезис о тщетности появля­ются в разное время относительно тех социальных из­менений или движений, на которые они направлены.

Тезис об извращении выходит на первый план вскоре после начала этих изменений. Когда речь заходит о значимых или затяжных социальных и политических подъемах, должно пройти некоторое время, прежде чем кто-то осмелится предложить интерпретацию, подразумевающую, что современники этих событий заблуждались, трактуя их как фундаментальные пе­ремены.

Французская революция служит особенно яркой иллюстрацией этого. Современники, как во Франции, так и по всему миру, переживали ее как абсолютный катаклизм. Обратите внимание на слова Берка, напи­санные им в самом начале его «Размышлений»: «Рас­смотрев все обстоятельства, приходишь к выводу, что Французская революция — удивительнейшее в мире событие»⁵. Таким образом, нет ничего странного в том, что любые сомнения в роли Революции в фор­мировании современной Франции могли возникнуть лишь после ухода революционного поколения. И та­кие сомнения возникли в 1856 г., когда Токвиль в сво­ей работе «Старый порядок и революция» выдвинул тезис о том, что Революция была не таким уж резким разрывом со Старым порядком, как принято считать. Опираясь на то, что по тогдашним меркам казалось значительным архивным исследованием, он показал, что целый ряд разрекламированных «завоеваний» Ре­волюции, начиная с административной реформы и заканчивая распространением частного мелкого зем­леделия, уже был реализован до всякого переворота. Даже знаменитая «Декларация прав человека и граж­данина», как пытался показать Токвиль, уже была от­части реализована Старым порядком задолго до того, как она была торжественно «провозглашена» в августе 1789 г.

Именно этот разоблачительный тезис из второй части книги, а вовсе не многие прозорливые наблюде­

ния из части третьей, многие посчитали главным до­стижением книги. Дело в том, что вопросы, которые не могли не задавать себе современники или почти со­временники событий — т.е. можно ли было избежать Революции? была ли она во благо или во зло? — были все еще острыми и даже обрели особую актуальность, после того как Франция вновь сдалась Наполеону вслед за очередной кровавой Революцией. В таких обстоятельствах выводы Токвиля о наличии преем­ственности между Старым порядком и постреволюци­онной Францией имели явные политические импли­кации, которые сразу же после публикации всплыли в двух важных рецензиях на книгу. Одна была написана Шарлем де Ремуза, заметным либеральным писателем и политиком, другая — Жан Жаком Ампером, истори­ком, близким другом Токвиля, членом Французской академии. Ремуза сформулировал мысль очень тонко:

Интересующийся скорее... повседневной реальностью, чем экстраординарными событиями, скорее граждан­ской, чем политической свободой, Токвиль без всяких фанфар, и даже почти не признаваясь в этом самому себе, осуществляет реабилитацию Старого порядка⁶.

Эта же мысль в более явном виде прослеживается у Ампера:

Удивление охватывает нас как только мы, благодаря кни­ге Токвиля, понимаем то, в какой степени почти все из на­реченного «завоеваниями» Революции существовало уже при Старом порядке: административная централизация, административная опека, административные традиции, гарантии госслужащим ...разделение земель, все это су­ществовало до 1789 г... .Читая все это, думаешь — так что же изменила Революция и почему она все же случилась⁷.

Вторая цитата указывает нам на то, что, помимо всех своих иных (более важных) заслуг, Токвиль впол­не может быть назван основоположником тезиса о тщетности. Тщетность тут приобрела особый «про­грессивный» оттенок. Токвиль отнюдь не пытался от­рицать, что во Франции к концу XVIII в. был совершен целый ряд основополагающих социальных реформ; скорее, соглашаясь с тем, что перемены произошли, он утверждал, что они имели место по большей части до Революции. Учитывая масштаб проделанной Рево­люцией работы, подобная позиция была куда более раздражающей и оскорбительной для сторонников Революции, чем прямые на нее нападки, совершенные Берком, де Местром или де Бональдом. Эти авторы, по крайней мере, признавали за Революцией значимые реформы и достижения, хотя и придавали им злове­щий и катастрофический оттенок. В свете анализа Ток- виля титаническая борьба и колоссальные потрясения Революции съеживались, становились непонятными и даже смешными, так и хотелось спросить: ради чего было столько суеты.

Обращая внимание на то, в какой степени историо­графическая традиция сроднилась с образом Револю­ции как радикального разрыва (собственно, именно так Революция и представлялась своим участникам), Франсуа Фюре остро подмечал: «В такую игру зеркал, где историк и Революция верят друг другу на слово... Токвиль... вносит глубочайшее сомнение: а может быть, все эти разговоры о разрыве лишь одна иллюзия перемен?»⁸

Сам Токвиль предложил несколько проницатель­ных решений той загадки, которую сам же и загадал. Так, в третьей части книги изложена его знаменитая мысль о том, что революции имеют больше шансов случиться там, где реформы и изменения уже отчетли­во показались на горизонте. Это наиболее интересные

для современного читателя разделы книги, но для того времени они, должно быть, были слишком тонкими, чтобы их можно было принять в качестве удовлетво­рительных объяснений парадокса.

Следующие наблюдения должны помочь разо­браться с другой, менее крупной загадкой: почему зна­чительный вклад Токвиля в историографию Француз­ской революции был по большому счету не замечен в самой Франции, несмотря на изначальный издатель­ский успех книги? По сути, его книга лишь недавно привлекла к себе повышенное внимание со стороны значимых французских историков, например, Фран­суа Фюре. Причиной такого странного пренебрежения не может быть тот простой факт, что Токвиль долгое время воспринимался как консерватор или даже ре­акционер в той среде, чьи симпатии были отданы Ре­волюции и левому движению. Настрой Тэна был куда более враждебен к Революции, но при этом его рабо­та «Происхождение современной Франции» была со всей серьезностью воспринята Альфонсом Оларом и другими представителями ремесла. Не исключено, что всему виной выдвинутый Токвилем тезис о тщетно­сти: позднейшие историки так и не простили ему его сомнение в основополагающей значимости Француз­ской революции — феномена, изучению которого они посвятили свои жизни.

Вклад Токвиля в разработку тезиса о тщетности был достаточно комплексным, что, добавлю, по большому счету выводит его из-под огня критики данного тезиса, которая будет рассмотрена в этой главе позднее. Более простую его формулировку можно обнаружить все в той же работе «Старый порядок и революция». Ближе к концу книги Токвиль рассказывает о различных по­пытках с 1789 г. восстановить во Франции свободные институты (скорее всего, он имеет в виду революции 1830 и 1848 гг.), причинам неудач этих попыток он дает очень выразительное объяснение: «каждый раз [со времен Революции], когда французы пытались уни­

чтожить абсолютную власть, они ограничивались тем, что к телу раба приставляли голову свободы»⁹. Это все равно, что утверждать (используя несколько иную, со­временную метафору), что произошедшие изменения были «сугубо косметическими» и не затронули саму суть вещей. Токвиль не стал развивать эту прямоли­нейную формулировку тезиса о тщетности, но отныне она будет встречаться нам постоянно.

СОМНЕНИЯ В МАСШТАБЕ ИЗМЕНЕНИЙ, ПРИВНЕСЕННЫХ ВСЕОБЩИМ ИЗБИРАТЕЛЬНЫМ ПРАВОМ: МОСКА И ПАРЕТО

Французская революция стала будоражащим собы­тием, именно поэтому пыль должна была осесть, пре­жде чем разоблачающее и остужающее исследование, подобное работе Токвиля, вообще могло появиться. В момент следующего появления тезиса о тщетно­сти ситуация оказывается совсем иной: это реакция на распространение во второй половине XIX в. из­бирательного права и последующий приход масс в политику. Это движение, коснувшееся различных ев­ропейских стран, шло постепенно, неравномерно и непримечательно, процесс занял около столетия, если за точку отсчета брать британский закон о реформе 1832 г. На пути ко всеобщему избирательному праву не было никаких преград, и вскоре оно стало казаться своим современникам неизбежным итогом прогрес­са. В некоторых обстоятельствах данная тенденция подверглась критике задолго до того, как она набрала оборот и у нее появилось множество хулителей. Неко­торые, например исследователи толпы, особенно Ле­бон, прогнозировали тотальные катастрофы; другие, более «хладнокровные» и язвительные, цеплялись за тезис о тщетности: они разоблачали и высмеивали те иллюзии, которые разделяли наивные прогрессисты

относительно фундаментальности и благости пере­мен, долженствующих быть вызванными введением всеобщего избирательного права. Критики, наоборот, утверждали, что расширение избирательных прав ни­чего не изменит, ну разве что самую малость.

Как и в случае с тезисами Токвиля о Французской ре­волюции, отстаивать эту позицию очень непросто. Раз­ве возможно, чтобы введение всеобщего избирательно­го права в тогда еще иерархические общества не имело серьезных последствий? Данную позицию можно было защищать, лишь апеллируя к тому, что реформаторы игнорируют некий «закон» или же «научный факт», способный сделать основополагающие общественные установления невосприимчивыми для предполагае­мой политической реформы. Таковой была знаменитая максима, по-разному сформулированная Гаэтано Мо- ской (1858-1941) и Вильфредо Парето (1848-1923): лю­бое общество вне зависимости от его «поверхностной» политической организации всегда поделено на тех, кто правит, и тех, кем правят (Моска), или же на элиту и не элиту (Парето). Данная предпосылка идеально подо­шла для доказательства тщетности любого движения к истинному «политическому гражданству» посредством расширения права голоса.

Исходя из разных предпосылок Моска и Парето не­зависимо друг от друга ближе к концу XIX в. пришли к одному и тому же выводу. В случае Моски непосред­ственные «чувственные данные», полученные им в молодые годы на Сицилии, вполне могли убедить его в том, что простое расширение электоральных прав будет сведено на нет и обессмыслено влиятельными островными землевладельцами и иными властителя­ми. Не исключено, что именно явная абсурдность за­имствованной реформы в совершенно чуждой среде привела его к основной мысли, впервые изложенной в работе Teorica deigoverni е governo parlamentare («Тео­рия правления и парламентское правление»), которая