Материал: АРМЯНЕ в исторических и этнокультурных процессах XVIII–XXI вв

Рассуждение велось по линиям, где пересекаются Искусство, Язык и Память. Хелин Анаит (Helin Anahit)6 собирала свои полевые материалы (кросскультурные интервью с гадалками на кофе) несколько лет – с 2006-го по 2010-й год. Я прочитала послание Хелин слушателям так: посмотрите, кроме жестоких политических карт с подчас подозрительно четко прочерченными границами, есть другие фронтиры, (обще)человеческие явления, такие как, например, гадание на кофейной гуще7. Женская субкультура обширного ареала планеты Земля имеет тягу заниматься этим – и это то что, бесспорно, ОБъединяет, а не РАЗъединяет их, на каком бы языке этот своего рода ритуал ни совершался.

«Затухающим голосом», глубоко вздыхая, женщины гадали на кофейной гуще на 22 языках Анатолии и Леванта/Ближнего Востока в целом. Тема примерно так и была заявлена: «Затухающими голосами: анатолийская многоязычная традиция гадания на кофейной гуще» (“Fading Voices: A Project Based on Anatolian Polyglot Folk Tradition of Coffee Cup Readings”). Во время показа фильма в зале наступало легкое оживление, когда язык гадания становился узнаваемым, но, по сути, не надо было знать языки, настолько интонации и язык тела были выразительны и говорили сами за себя. Это, кажется, и было тем, что автор назвала «работой кофейной чашки» (‘coffee cup work’). Хелин искусно играла словами, ловко перемежая смыслы в лучших традициях неофрейдистского психоанализа: Анадолу8 (с тур. букв. мать полна/

наполнена) изящно переходит в мать пуста/опустошена (подра-

зумевается комплекс кастрации по Фрейду) и т.п. Перебирая слова, как четки, Хелин неизменно демонстрировала слушателям процесс производства смыслов, процесс (ре)вербализации травмы, азбуку фрагментирования памяти и боли.

———————

6Параллельные с воркшопом мероприятия: Хелин Анаит организовала выстав- ку-видеодиалог «Поговорим откровенно».

7Не так давно Орхан Памук в своей книге «Другими цветами» подметил и наметил другой такой маркер, дистанцирующийся от рукотворных, социальных и политических границ – «культура олив ...».

8Анатолия – греч. восход солнца, Восток.

316

Сильвина назвала свое выступление чем-то очень личным (very personal thing). Оно основывалось на многочисленных интервью с матерью – очень рефлексивное самоописание, самоанализ, разбор увиденного и услышанного в детстве. Не случайно турецкие слова, прочитанные ею в ресторанном меню в Стамбуле, казались déjà vu из детства. «Текстура отсутствия» (“The Texture of Absence”) – так Сильвина назвала свою неформальную беседу со слушателями, очень живую и эмпатическую. Особый шарм и подлинную утонченность авторскому монологу Сильвины придавали приемы, к которым она прибегала, – например, раскручивание огромного клубка добротной ярко-малиновой нити, с нанизанными бумажками с турецкими словами из детства. Она живо объясняла контекст каждого высказывания, неоднократно вызывая смех зала. Искрящаяся, заставляющая работать каждый мускул лица улыбка, слегка раскатистый смех пронизывали весь час ее «семейного», «глубоко личного» нарратива. Показывая семейные фотографии, Сильвина несколько раз упоминала о «марше смерти», пережитом в 1915 году её бабушкой. Человек из зала немедленно отреагировал: ЧТО вам рассказывала бабушка о марше смерти? Зал застыл в напряженном ожидании. Однако вместо ответа ее глаза увлажнились, Сильвина предпочла обойти эту тему.

Работа секций в следующие два дня проходила несколько в ином формате, но этот поворот сделал конференцию не менее интересной. Вряд ли мне удастся ознакомить вас с содержанием каждой презентации, но наиболее запомнившиеся и обсуждавшиеся (особенно в кулуарах и за ужином, например, в «Каракей Локантасы» с видом на Мраморное море) я, пожалуй, попробую9.

———————

9 Названия панелей-секций могли бы служить прекрасным тематическим путеводителем по воркшопу: «Принадлежность/сопричастность и инаковость в ли-

тературе» (Belonging and Otherness in Literature), «Политическая переводимость» (Political Translatability), «Роль интеллектуалов и их дискурсы» (The Roles and Discourses of Intellectuals), «Языковая множественность/разнообразие» (Linguistic Multiplicity), «Работа памяти» (Memory Works) и «Культурная переводимость»

(Cultural Translatability).

317

Самой радикальной и «горячей» до страстности панелью мне показалась третья по счету, о роли интеллектуалов и их дискурсивных практиках. Айда Эрбал из Университета Нью Йорка, выступившая с прекрасно выполненной презентацией «Mea Culpas10, обсуждение условий, апологии (аргументы в защиту): переосмысливая, пересматривая «извинение» турецких интеллектуалов»11. Презентация представляла собой довольно едкую критику текста турецкого извинения12, опубликованного на специальном вебсайте просим прощения (за события 1915 г., слово «геноцид» опущено) – www.ozurdiliyoruz.com. Акция извинений была инициирована турецкими интеллектуалами в 2009 г., и ее подписали более чем 30 000 граждан Турции, которые впоследствии вышли на уличные протесты с выражением негодования по поводу смерти Гранта Динка (Shahnazarian 2009)13. Турецкие интеллектуалы, собственно, составители текста извинения, состоявшего из трех предложений, употребили очередной эвфемизм «Великая катастрофа», чтобы избежать юридически нагруженного слова «геноцид». Именно эти три предложения под лупой философии морали и политических наук, с точки зрения стратегии отрицания геноцида рассматривала Айда Эрбал. Каждое предложение размывается, растекается в туманностях смысла, утверждает Айда, в то время как должно быть принципиально наоборот – предельная ясность и однозначность языка (Every single sentence is unclear, but should be clear). «Язык Адольфа Эйхмана (Арендт 2008) – это язык власти, язык двусмысленности, язык недоговоренности и неясности. В противовес этому язык революций и народных пе-

———————

10Моя вина – Вина принципиально написана во множественном числе, попостмодернистски.

11Ayda Erbal (New York University) «MeaCulpas, Negotiations, Apologias: Revisiting the 'Apology' of Turkish Intellectuals in Turkey».

12My conscience does not accept the insensitivity shown in the denial of the Great Catastrophe that the Ottoman Armenians were subjected to in 1915. I reject this injustice and for my share, I empathize with the feelings and pain of my Armenian brothers and sisters. I apologize to them (www.ozurdiliyoruz.com).

13Подробнее об акции ozurdiliyoruz и форме и обстоятельствах этих извинений см. в статье: Shahnazarian 2009.

318

тиций всегда предельно ясный», – утверждает виртуозно оперирующая политическими категориями Айда.

Текст извинения, по мнению автора, в полной мере представляет собой образец того, что она нашлась назвать «прачечной для языка» (language laundromat): смыть, стереть преступления из языка средствами самого же языка. Проведя несколько исторических параллелей (с Кевином Руддом в Австралии, с новозеландцами и их извинениями перед народом маори) и продемонстрировав аудитории чрезвычайно уместный отрывок из современного американского сериала «Обуздай (умерь) свой энтузиазм (пыл)» (Curb your Enthusiasm), Айда заключила – это не извинение, это переговоры, обсуждение условий (negotiations). «Дискурс отрицания [сотворенного зла], конечно, преодолен, но теперь мы имеем доведенный до догматизма рационализм»14.

Кроме избегания определения «геноцид» для событий 1915 г., Айда проблематизирует еще как минимум три пункта в тексте извинения. Мец Егерн, геноцид, великая катастрофа (как бы это ни называли) полностью профанируется, потому что подогнан под политиков и подчинен политическому дискурсу. Институциональное обязательство и лояльность (Institutional commitment) и намеренная амбивалентность, двусмысленность (deliberate ambiguity) – такие подходы не имеют ничего общего с актом извинения, сердечного признания своей вины. «Внутренняя энергия, вербальная тектоника обращения сконцентрирована на себе, а не на тех, к кому оно обращено», – продолжала Айда. Я хочу искренних извинений! На что оппонент/дискуссант и модератор панели-сессии, известный турецкий историк Фикрет Аданыр (Fikret Adanir) из университета Сабанчи, довольно проникновенно и спокойно ответил: «Посмотреть прямо в лицо своего прошлого, своей истории – это процесс»

(facing history is a process); ответ мог прочитываться как – не спе-

шите, не все сразу, турецкое общество созреет и до этого.

Литература – (структурно) виновна? Литературная панель,

сфокусированная на политиках (читай – политтехнологиях) ли-

———————

14 ...denialist’s discourse is broken, but we have now dogmatized rationalism...

319

тературы15, оказалась практически до той же степени взрывной. Поскольку она была первой, то задала всей конференции ради- кально-критический, провокационный, можно сказать, авангард- но-постмодернистский вектор. Как литература конструировала Другого, Иного, виновна ли она в реках крови геноцидального насилия, порожденных национальной идеей, радикальным национализмом и ура-патриотизмом? Деконструируя литературу, на которой выросли целые поколения посткемалистской Турции, Эфе Чакмак16, аспирант и ученик талантливой Гаятри Спивак из Колумбийского университета, «расстреливал» турецкую националистическую писательницу Халиде Эдиб – «восточное чудовище» (Oriental monster). Задавшись вопросом о роли литературы в продвижении националистического дискурса, на основе исследований, проведенных им в архивах Стамбульского университета, Американского университета в Бейруте, монастырского архива Аинтура (Aintura monastery) и Оттоманских архивов, Эфе вынес приговор: литература – виновна! Она виновна, с извинениями или без них, и должна это признать.

Эфе, на мой взгляд, достигает высокой степени космополитичности своими рассуждениями с позиций общего человеческо-

го разума (above all commonsensical analysis), вырываясь далеко за пределы своей узко-государственно-национальной идентичности: «Я попробую говорить не как государство с другим государ-

ством» (I will try not to speak as the state to the state). Он говорит об эпистемологической перемене, которая имела место в культурной географии в первые декады прошлого века – «эпистемическом переходе к литературному режиму, если пожелаете» (an epistemic

———————

15When we say “politics of literature”, by politics we mean “a specific intertwining of

ways of being, ways of doing and ways of speaking…” What is definitive about “being, doing and saying” in the early 19th century Europe is that, here what is sayable and the way things can be said change drastically, and consequently those who can speak multiply. The possibility for everyone to say everything, in every possible way enters the daily lives of people – this is what we today call the life of democracy.

16«Литература виновна: Эдиб, гуманизм и колониализм (“Literature is Guilty: Edib, Humanism, Colonialism”)» – под таким названием заявил свое выступление Эфе Чакмак.

320