Материал: АРМЯНЕ в исторических и этнокультурных процессах XVIII–XXI вв

Исследования и материалы

И.В. Кузнецов

АЛЕЛУК

(и полевые маршруты с А.Е. Тер-Саркисянц в 1990-e)

В статье предпринимается попытка переосмысления одного элемента традиционной культуры амшенских армян – рождественского ряжения Алелук. Делается вывод, что в его появлении и развитии основную роль играли три фактора: исходный материал, восходящий к мистериям ранних земледельцев; «христианизация», носившая внешний характер; а также позднейшие заимствования и ареальные контакты с турками и греками. Методологически важно помнить, что с учетом пути, уже пройденного антропологической наукой, непродуктивно по-прежнему видеть в культуре природный организм, эволюционирующий сам по себе. Если говорить об армянах, появление которых в Анатолии предшествовало тюркским волнам, то все равно ошибочно принимать любой элемент армянской культуры, современной или фольклорной, позапрошлого столетия, в качестве заведомо более древнего, чем у населения, которое позже появилось в данной местности. Материалом для написания статьи послужили полевые данные, собранные автором в 1980-х гг.

Ключевые слова: полевая работа, семиотика, историзм, амшенские армяне, хемшины, народный театр, ритуалы.

Igor V. Kuznetsov

ALELUK

(and fieldwork routes of the 1990s, accompanied with Alla Ter-Sarkisyants)

Aleluk, or Christmas masquerade, as an element of traditional culture of the so-called Hamshen Armenians, is re-visited in this article. It is concluded that three main factors played a role in origin and development of Aleluk: some ancient ritual background dating back to the mysteries of the early farmers; “сhristianization,” which was external in its character; as well as

31

later borrowings and areal contacts with the Turks and Greeks. There is another methodologically important conclusion: as a result of the long history of anthropology it is unproductive to continue to see in culture a selfevolving natural organism. As for the Armenians, whose appeared in Anatolia earlier than all Turkic migration waves, it is still a mistake to take any element of the Armenian culture, either contemporary or folk, dated as early as nineteenth century, as obviously more ancient than those belonging to the population later appeared in this area. The sources of the article include fieldwork data collected by the author in 1980s.

Keywords: fieldwork, semiotics, historicism, Hamshen Armenians, Hemshin, folk theatre, rites.

Удивительным образом период наиболее тесных моих контактов с Аллой Ервандовной Тер-Саркисянц укладывается почти ровно в десятилетие. Примерно в 1990-м (в 1989-м? в 1991-м?) нас познакомил Сергей Александрович Арутюнов. У аспирантов и соискателей из провинции, приезжавших тогда в Москву, проблемы были сходные – куда «вписаться»? До этого я останавливался у «дяди Васи» из Архангельска (на самом деле, второго мужа сестры моего деда), у пицундской школьной подруги моей жены, у друга, когда позволяли его часто сменявшиеся квартирные хозяева.

И вот Сергей Александрович предложил новый, устраивающий всех вариант. Оказалось, что сотрудница отдела Кавказа, Алла Ервандовна, до этого уже побывавшая у армян Абхазии (лето 1980 г., см.: Тер-Саркисянц 1984) и Ростовской области (июнь 1990 г., см.: Тер-Саркисянц 1990), теперь собиралась в армянские села Краснодарского края. В этом ей мог оказать помощь я, а она, в свою очередь, любезно предоставляла мне возможность пожить у нее. Так началось мое знакомство с московской семьей из седой старушки, ее дочери (А.Е., которая, безусловно, была главой), внучки и правнука (Карины и Карена), живущих в тихой квартире с «трамвайным» расположением комнат. Зал с книжными шкафами и клавишным инструментом, кажется, роялем, отводился мне в дни приездов, а во второй комнате, сильно уплотнившись, ютились хозяева.

Не помню, какие профессиональные темы обсуждали мы с А.Е. в те годы, но точно, что делились впечатлениями от посе-

32

щения сел, в которых каждый до этого побывал, однако в разное время: в донском Чалтыре я оказался еще в середине 1980-х, а вот в Абхазию начал регулярно приезжать пятью годами позже А.Е. Особенно производил впечатление рассказ о том, как она среди кустов ежевики по отвесному склону поднималась в одно из высокогорных сел в районе Сухуми, держа за хвост осла, сообразно местным привычкам выполнявшего роль лифта. Рассказывала А.Е. и о более ранних полевых исследованиях в Армении и НКАО, о том, что всегда принимала у себя своих бывших информантов, приезжавших в Москву за покупками, успокаивая меня, явно причинявшего неудобства. Следы долголетней дружбы с этими людьми были расставлены тут же, в серванте – характерные серебряные висюльки с женских головных уборов сюник- ско-арцахского типа.

Я уже хорошо знал ранние работы А.Е. и, кажется, еще при написании диплома использовал публикацию, вышедшую по материалам ее кандидатской диссертации – в виде тоненькой, но емкой книжечки (Тер-Саркисянц 1972), о которой еще скажу. Как-то я наблюдал за тем, как А.Е., сидя в кабинете, устроенном на узеньком балкончике, как у многих и в том числе у меня, овладевала навыками работы на компьютере; другой раз просматривал рукопись ее докторской диссертации. Вообще же А.Е. отличалась исключительной грамотностью и безупречным чутьем к замысловатым правилам русской пунктуации, поправляя всех, в том числе и меня, когда подворачивалась ситуация.

Из этого дома мы с женой1 и краснодарским коллегой и другом Юрием Смертиным шли на мою защиту в здание Президиума АН СССР, тогда казавшееся воистину космическим – и потому прозванное московскими остряками «Одеколон» и «Мозги», чтобы как-то сбить, как сейчас говорят, пафос. Помню, как после защиты А.Е. отпаивала меня, к тому же, простудившегося, ядреной закавказской тутовкой – тоже подарком, который в этом семействе применяли исключительно как средство народной медицины. Помню, как надо было получать первый в моей жизни

———————

1 Этнограф Рита Шалвовна Кузнецова (прим. отв. ред.).

33

билет за океан в Хаммеровском центре, но в Москве, в разгар лета (июнь) пошел дождь, температура опустилась ниже десяти градусов (в Краснодаре – это зима), и хозяйка снарядила меня зонтом и женским плащом, кажется, бабушкиным.

В ответ мы принимали у себя дома «армянский отряд» экспедиции Института этнологии и антропологии в составе Карена

ибабушки, а также Ирины Анастасовны Амирьянц с дочкой. В первый раз они приехали в Краснодарский край в мае 1992 г. Я работал тогда в отделе по межнациональным отношениям обновленного, демократического краевого совета под началом его председателя (и коллеги по кафедре истории древнего мира и средних веков Кубанского государственного университета) археолога А.М. Ждановского. Мой непосредственный руководитель

исверстник Вадим Реммлер, еще вчера – начинающий этнограф, с готовностью помог транспортом, выписав соответствующее «официальное письмо».

Мы выехали 16 мая на «бобике» или на чем-то похожем. С нами были два моих лицейских студента Антон Попов и Иван Гололобов, а также фольклорист-любитель, профессиональный травник Юрий Алмазов. Маршрут пролегал через предгорья Кавказа, включая населенные пункты Северского (Оазис) и Крымского районов (Армянский, Шибик), с выездом на побережье.

Каждая остановка в ходе этого краткого двухдневного путешествия начиналась одинаково. Мы шли в сельсовет – и если там признавался предъявляемый нами мандат, то выписывали нужные цифры о численности отдельных фамилий и составе семей, листая похозяйственные книги. Интересно, что именно Реммлер обратил внимание на то, как А.Е. вела подсчеты в своих записях – четыре человека фиксировались ею на бумаге как 4 вершины квадрата, следующие 6 – в виде соединяющих их отрезков, получалось 10 и т.д. Я же, в отличие от него, не прошедши ни омской, ни ленинградской школы, путался в частоколе из пресловутых «палок». Более того, увлеченный тогда семиотикой, я вообще скептически отнесся к количественной методике, сразу после защиты выбросив один из томов диссертации, состоявший полно-

34

стью из таблиц и корреляций. Так что не сохранилось и машинописного оригинала, кроме разве что экземпляра, пылящегося гдето в архиве ИЭА.

Вот еще черта: я ни разу не видел, чтобы А.Е., беседуя с информантами, переходила с русского на их родной язык. Хорошо известно, что армянские диалекты фонетически богаче литературного языка, однако диалектная лексика передавалась исследовательницей в упрощенной форме, затрудняющей дальнейшее использование. Например, амш. m (тур. диал. görüşmä)2 превратилось у нее в «геришма» (Тер-Саркисянц 1984. С. 15). Встречаются в работах А.Е., написанных по полевым материалам, и просто досадные ошибки из-за искажений при транслитерации. Так, в качестве примера местного (грузинского и абхазского) влияния на традиционную пищу амшенских армян Абхазии, она упоминает «мелко нарезанные жареные в большом количестве лука, перца и пряностей потроха», неуклюже называя блюдо не кучмач(и), а «кучмаз» (Тер-Саркисянц 1984. С. 5).

Среди запомнившихся моментов той поездки – встреча с лидером месхетинских турок Эйибом Аббасовым в селе Новоукраинском. Кажется, что для моих попутчиц было огромной неожиданностью добродушие и гостеприимство этого человека, уже знакомого мне по крайсоветовским делам, касающимся турецкомесхетинского вопроса.

«Экспедиция» завершилась после объезда армянских мест Туапсинского района (пос. Джубга, хут. Терзиян, пос. Октябрьский, пос. УЗК), накануне сильно пострадавшего от смерчей. Мы остановились переночевать в терзиянском родительском доме моей долголетней информантки Ольги Месроповны Пашьян (1951 г.р., увы, она уже ушла из жизни). На хуторе оставались еще старые постройки – и, в частности, колодец, возможно, позапрошлого века, каких я больше не видел в селах амшенских армян. Под-

———————

2 Воспроизводя армянские диалектные тексты, автор старался следовать фонетическому принципу. Чтобы избежать диакритики, при обозначении звуков, недостающих в литературном языке, использовалась орфография Г. Ачаряна, ср. для

гласных переднего ряда: m (нелабиализованный), и (лабиализованные).

35