Материал: Аспекты изучения художественного текста. Проскурин Д.К., Рудаков О.Б

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №1(24), 2017

нуум – от мира объективного к миру фантастическому. Рассматривать миф в «чернобелых» красках – это значит закрывать глаза на его двойственность, его функциональную неоднозначность и неопределенность; политический миф нельзя изъять из более широкого контекста идеологии и из дискурса, в который он «помещается». Более того, как считает Н.И. Шестов, миф также активно апеллирует к стереотипам, распространенным в том или ином обществе [11], что заслуживает отдельного рассмотрения.

Строго говоря, нелегко провести границу не только между мифом и идеологией, но и между мифологической и обыденной картинами мира, так как для этого человек должен стать независимым, непредвзятым наблюдателем [7; с. 87]. «Непредвзятая наблюдательность» – важный принцип научного познания, но мы осмелимся выразить сомнения в реальности его достижения в области социальных наук: уже сам выбор предмета и методов исследования является социально нагруженным, соответствует либо противоречит запросам властвующих элит. Объективность научного анализа оказывается трудно достижимым идеалом.

Именно поэтому в рамках критических дискурсивных исследований основным требованием является открытое признание ученым его идеологической позиции, направленной на развенчание нелегитимных дискурсивных практик. Осознавая невозможность (и недопустимость!) оставаться в стороне от влияний общества, его внутренней жизни и событий, происходящих в нем, представители критического дискурсанализа призывают исследователя открыто заявлять о своей политической и идеологической позициях, вставать на сторону угнетенных, нелегитимно ущемляемых и подавляемых слоев населения [3; с. 24], [12]. В частности Т. Ван Дейк утверждает, что тот дискурс-анализ плохой, который не вносит вклад в социальные изменения [12; с. 25].

Однако вернемся непосредственно к рассматриваемому вопросу. Политический миф, согласно точке зрения А.Л. Топоркова, несколько отличен от традиционного. Ученый отмечает, что героями политического мифа являются не боги и не герои в полном смысле слова, а реальные люди и исторические события настоящего или недавнего прошлого. Более того, политический миф, как правило, не наследуется из глубины веков, а создается политиком и группами людей, поддерживающих его. Третья особенность политического мифа – в его популяризации большую роль играют СМИ [8].

Актуальность изучения мифа в контексте политики заключается в том, что «политические платформы, по сути, представляют собой миф» [7; с. 86], – краеугольный камень политической теории французского социолога и философа П. Бурдье. По мнению П. Бурдье, миф (наряду с языком) – это важный элемент символического господства [2], а сам символизм – это неотъемлемая, «имманентная сторона» любого политического действия. Ученый утверждал: «Символическая власть есть власть конструировать реальность, устанавливая гносеологический порядок: непосредственное мироощущение (и в особенности — чувство социального мира)...» [2]. Это достигается прежде всего за счет социального единения, которое невозможно без достижения согласия между сознаниями участников политического процесса. Последнее соотносится с современной концепцией коммуникации в широком смысле слова данного феномена как переплетения трех структур – дискурса, общества и когнитивных процессов людей, вовлеченных в социальную интеракцию [13].

Важной особенностью мифа как формы символической власти является подлинность, невымышленность реальности, конструируемой им (даже если в основу такой реальности заложено изначально ложное утверждение), что было отмечено еще антропологом Б. Малиновским [приводится по: 1; с. 41]. «Символизм политического, симво-

76

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

лизм власти – суть явления базового характера. Эти свойства не имеют, условно говоря, надстроечного по отношению к политическому универсуму свойства. Это не есть нечто такое, что можно «вынуть» из реальности без последствий разрушительного характера»

[1; с. 56]

Таким образом, политический миф инкорпорирует не только магическое начало, но он же актуализирует рациональное начало, «умело используемое в речевой практике политиков» с целью создания «мифологем в соответствии с требованиями времени» [7; с. 87].Политические мифологемы рождаются не только из «духа времени», но и из личной заинтересованности определенных политических движений, сложного сплетения факторов и обстоятельств, влияющих и опосредующих процесс борьбы за власть.

В рамках нашей работы мы намерены сделать акцент на следующих особенностях мифа: его идеологичности (миф включен в идеологию, является упрощенной составной частью последней), фиктивности или, по крайней мере, необоснованности, недостаточной степени аргументированности ряда положений, лежащих в основе мифа, политичности (миф – это способ удержания власти или борьбы за неё), двойственности (миф – это пересечение виртуального и реального, выдуманного и действительного, бессознательного и рационального). Особенно хотелось бы отметить потенциально манипулятивное воздействие политической мифологии, что и является собственно предметом нашего исследования. Под манипуляцией условимся понимать «вид психологического воздействия, направленного на побуждение адресата к совершению определённых манипулятором действий в результате скрытого внедрения в психику адресата целей, желаний, намерений, установок, не совпадающих с теми, которые адресат мог бы сформировать самостоятельно» [6; с. 77]

Учёные описывают многие приёмы манипуляции [см.: 6], некоторые из которых будут представлены здесь. Однако напомним, что исходной теоретической предпосылкой для нашей работы является: миф как форма идеологии может служить манипулятивной функции. О том, что манипулятивная функция языка, возможно, является исторически первичной, пишет О.И. Иссерс: «Вероятно, с момента зарождения язык стал использоваться с целью воздействия и манипуляции. И наш древний предок, догадавшийся использовать в качестве орудия воздействия слово, а не дубину, был, без сомнения, одним из первых манипуляторов» [5; с. 71]. Как бы то ни было, мы считаем, что манипулятивная функция языка – важная составляющая функциональной нагрузки языка, и в рамках данной статьи предлагается посмотреть на феномен манипуляции в связи с мифологическими измерениями американской политики недавнего времени. Поскольку не представляется возможным рассмотреть все богатство мифов, функционировавших (и продолжающих функционировать) в пространстве рассматриваемого дискурса, ограничимся мифом о непосредственном участии России во внутренней жизни США, заинтересованности, проявленной президентом В. Путиным, в победе Д. Трампа.

Затрагивая такую сложную проблему, как взаимоотношения России и США, мы не будем утверждать, что обладаем всем объемом информации о том, была ли наша страна (и в каком масштабе) вовлечена в американскую президентскую кампанию. Одно мы может сказать с определенной достоверностью: вне зависимости от той роли, которую играла Россия в кибератаках, демократы обвиняли Кремль и лично В. Путина в происходящем. Так в сущности и был создан миф, что Д. Трампу «помогают» из Москвы.

Стратегия дискредитации (необходимость понизить политического оппонента) легла в основу рассматриваемого мифа. Суть дискредитации заключалась в следую-

77

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №1(24), 2017

щем: избирателю навязывалось мнение, что человек, заручившийся поддержкой Кремля, имеющий «темные» отношения с Россией и с её лидером, не может быть президентом США. При этом создавался образ России как врага, апеллировавший к стереотипам холодной войны и питаемый риторикой устрашения,– подробно «разъяснялись» все возможные последствия избрания Д. Трампа президентом: от развала НАТО до начала Третьей Мировой войны. Российский президент представал в речи демократов не просто беспринципным государственным деятелем, проводящим жесткую внешнеполитическую линию, но и «крестным отцом» экстремального национализма, идейным вождем наиболее реакционных политиков:

Just yesterday one of Britain’s most prominent right-winger leaders, a man named Nigel Farage who stoked anti-immigrant sentiments to win the referendum to have Britain leave the European Union campaigned with Donald Trump in Mississippi. Farage has called for a bar on the children of legal immigrants from public schools and health services, has said women are and I quote, “worth less than men” and supports scraping laws that prevent employers from discriminating based on race – that who Donald Trump wants by his side when he is addressing an audience of American voters and the grand godfather of this global brand of extreme nationalism is Russian president Vladimir Putin. And, in fact, Farage regularly appears on Russian propaganda programs. Now he is standing on the same stage as the Republican nominee [https://www.youtube.com/watch?v=kHAlX9a_dfA].

Манипулятивный потенциал употребления имен «Найджел Фараж», «Владимир Путин», «Дональд Трамп» в одном контексте заключается в попытке оратора обрисовать враждебный круг людей, придерживающихся правых, ультрарадикальных взглядов. Оратор утверждает, что сказанное одним из «них» отражает воззрения «их всех», и если Н. Фараж хотя бы выступал на одном из митингов с Д. Трампом, то В. Путин попадает в одну «компанию» с «ними» как «их» предводитель, покровительствующий «им», по довольно странной логике. Рациональность такого положения, скорее лежит не в логике, а в апелляции к знаниям адресата (по формуле: «всем известно, что Россия

– враг»). Но эти знания не есть нечто самоочевидное, как пытается это преподнести оратор: эти знания укоренены в идеологии оратора и конструируемом политическом мифе.

Неоднократно Х. Клинтон подчеркивала, что Д. Трамп лестно отзывался о российском президенте, хвалил его и в то же время унижал, обзывал американских политических деятелей, военных, что не только не патриотично, но и «страшно»:

He trash talked American generals… He praised Russia’s strongman, President Vladimir Putin, even taking the astonishing step of suggesting that he prefers the Russian president to our American president. Now, that is not just unpatriotic and insulting to the people of our country as well as to our commander-in-chief, it is scary because it suggests that he’ll let president Putin whatever he wants to do and then make excuses for him

[https://www.theguardian.com/us-news/video/2016/sep/08/clinton-trump-putin-video].

При этом, как видно из приведенного отрывка речи, оратор делает не совсем логичный вывод: из того факта, что бизнесмен положительно говорил о В. Путине ещё не вытекает«вседозволенность», которую якобы Д. Трамп предоставит одному из своих «друзей» (radical friends, как скажет Х. Клинтон) [https://www.youtube.com/watch?v=kHAlX9a_dfA].

Значительно позднее во время третьих дебатов кандидаты на высший пост в Америке вступят в жесткий спор по поводу того, кого же все-таки можно считать марио-

78

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

неткой В. Путина – наверное, один из самых запоминающихся моментов всей президентской кампании 2015-2016 гг.:

TRUMP: ...Now we can talk about Putin. I don’t know Putin. He said nice things about me. If we got along well, that would be good. If Russia and the United States got along well and went after ISIS, that would be good. He has no respect for her. He has no respect for our president. ... Look, Putin...

...

TRUMP: ... from everything I see, has no respect for this person.

CLINTON: Well, that’s because he’d rather have a puppet as president of the United States.

TRUMP: No puppet. No puppet. CLINTON: And it’s pretty clear...

TRUMP: You’re the puppet!

CLINTON: It’s pretty clear you won’t admit...

TRUMP: No, you’re the puppet [3rd deb.]

По нашему мнению, частое использование имени «В. Путин», а также таких топонимов, как Россия, Москва, Кремль, уже само по себе служило манипулятивным целям демократов, а употреблялись они чрезвычайно часто. Например, во время первых президентских дебатов Россия (русские) упоминалась 13 раз, Иран – 11, Китай – 11, Ирак – 5, Мексика – 5, Япония – 5, Северная Корея – 5, Саудовская Аравия – 3, Южная Корея – 2, Ливия – 2, Афганистан – 1, Сирия – 1, Йемен – 1 и др. Мы можем констатировать, что в последующих дебатах, «вопрос о России» поднимался еще чаще, – в подавляющем большинстве случаев Х. Клинтон. Нами установлено, что имя «В. Путин» в ходе дебатов было более «востребовано», чем имя любого другого политика, за исключением Б. Обамы: за время трех дебатов оно прозвучало 29 раз! Для сравнения о Б. Клинтоне (нередко косвенно: her husband, my husband, he) говорили 17 раз, о сирийском президенте Б. Асаде – 15, о демократе и бывшем конкуренте Х. Клинтон в борьбе за номинацию Б. Сандерсе– 10.

Х. Клинтон постоянно подчеркивала угрозу, исходящую от России и от президента В. Путина лично:

But increasingly, we are seeing cyberattacks coming from states. Organs of states. The most recent and troubling of these has been Russia. There's no doubt now that Russia has used cyberattacks against all kinds of organizations in our country, and I am deeply concerned about this. I know Donald is very praise -- praiseworthy of Vladimir Putin. But Putin is playing a very tough, long game here. And one of the things he's done is to let loose cyber attackers to hack into government files, to hack into personal files, hack into the Democratic National Committee. And we recently have learned that this is one of their preferred methods of trying to wreak havoc and collect information [1st deb].

Обратим внимание на фразу “we recently have learned”,– «мы недавно узнали». Однако указания от кого, при каких обстоятельствах не следует. Между тем известно, что «расследование» роли России в выборах 2016г. было начато значительно позднее, – после поражения кандидата, выдвинутого демократической партией. Именно поэтому высказывание Д. Трампа о том, что Х. Клинтон не знает, кто стоит за кибератаками на США – Россия, Китай или «четырехсотпудовый толстяк»,– было не только самозащитой от упреков демократов и обвинений в «таинственных» отношениях с В. Путиным, но и, по всей видимости, правдой:

I don’t think anybody knows it was Russia that broke into the DNC. She keeps saying ‘Russia, Russia, Russia,’ and maybe it was. It could be Russia but it could be China, could

79

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №1(24), 2017

also be lots of other people. It could be someone sitting on their bed that weighs 400 pounds

[ibid.].

Х. Клинтон подчеркивала, что Д. Трамп не просто хвалил В. Путина, но «приглашал» его взламывать американские аккаунты! “...I was so shocked when Donald publicly invited Putin to hack into Americans. That is, that is just unacceptable”[ibid].Слово «при-

глашал» предполагает наличие дружественных отношений между Д. Трампом и российским лидером, доказывает существование «договора» между ними. Таким образом, дружба этих двух политических деятелей преподносится в данном случае американскому избирателю в форме тонкого намека, инсинуации.

Но действительно ли Д. Трамп призывал Россию к хакерским действиям? В июле номинант от республиканской партии произнес фразу: Russia, if you're listening, I hope you're able to find the 30,000 emails that are missing[https://www.rt.com/usa/360757- debates-dnc-hack-russia/]. Если сопоставить эти слова с тем, как описывает ситуацию Х. Клинтон, то становится очевидным, что с помощью домысленных за избирателя конкретизаций (мои электронные письма = аккаунты всех американцев; найти=взломать; Россия = Путин) и опущенных для себя неудобных подробностей бывшая госсекретарь придает сказанному иное звучание. Намерение Д. Трампа было дискредитировать Х. Клинтон, в очередной раз донести до людей мысль о том, что она поставила под угрозу национальные интересы США. Признаем, что здесь Д. Трамп сам использовал «Россию» в своих манипулятивных целях: Россия имплицитно предстает как олицетворение той угрозы, а эксплицитно – как страна, которая может «помочь» в поиске утерянной информации. Х. Клинтон «зацепилась» за это, и превращает сказанное в публичное приглашение к хакерским действиям, данное В. Путину его «другом» Д. Трампом, а поскольку вряд ли кто помнил в сентябре изначальное высказывание бизнесмена, то была большая вероятность, что избиратель примет инсинуированную посылку на веру.

Демократы порой были вынуждены занимать «двойственную» позицию: с одной стороны, они не пытались скрывать свою неосведомлённость об отношениях Д. Трампа с В. Путиным, а с другой – настаивали на якобы неопровержимо доказанной симпатии между ними, ссылаясь на «взаимные похвалы» т.е. пытались дискредитировать номинанта республиканской партии одновременно как непредсказуемого кандидата, так и пророссийского политика. Отсутствие фактического материала замещалось «бесспорно доказанными положениями», импликатурами, «всем хорошо известной» репутацией России как государства-хакера и Д. Трампа как кандидата, угодного Кремлю. “There's no doubt now that Russia has used cyberattacks against all kinds of organizations in our country”, – заявляла Х. Клинтон, но доказательств так и не следовало. Впрочем, во время последних, третьих дебатов Х. Клинтон сослалась на «данные» 17 (!) разведыва-

тельных агентств:We have 17 — 17 intelligence agencies, civilian and military, who have all concluded that these espionage attacks, these cyberattacks, come from the highest levels of the Kremlin and they are designed to influence our election. I find that deeply disturbing.

Что это были за агентства? Если эти агентства уже пришли к выводу о том, что высшие эшелоны власти в России направляют «шпионские» (возможно, имплицитная отсылка к прошлому В. Путина, его службе в КГБ) атаки на США, зачем понадобилось проводить расследование после выборов? Почему бы просто не опубликовать имеющуюся информацию о незаконном российском вмешательстве или даже через международные институты привлечь Москву к ответственности? По крайней мере, это бы было более убедительно, получило бы очередной международный резонанс.

80