Он распускал о себе самые невероятные слухи, будто князья Д.М. Голицын, И.А. Долгорукий и граф Миних уговорили его поехать с ними на охоту, а сами тайно увезли в Италию, где он «закладен был в столб каменный на королевском дворе; в столбе было маленькое окошко», через которое он получал хлеб и воду. «Петр II» просидел в столбе 24 с половиной года. Благодаря появившейся в столбе трещине ему удалось освободиться из неволи. «Считая это действием святого духа, он тайно вышел из столба», пошел в Россию, провел в пути девять лет и в 1764 г. оказался в Керженских лесах.
Сильные волнения возникли и на Дону в 1772 г. в связи с появлением там «Петра III» - беглого крестьянина графа Р. И. Воронцова Федота Ивановича Богомолова, служившего до этого в легионной команде под именем Федота Казина.
Рост самозванства был своеобразным предвестником крупнейшей в истории России крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева. Почва для появления «Петра III» - Е. И. Пугачева была вполне подготовлена. Одновременно с ним под именем Петра III выступили и другие самозванцы: капитан 3-го батальона в г. Оренбурге Николай Кретов (сентябрь 1773 г.) и дворцовый крестьянин села Кирсанова, Тамбовского уезда, И.М. Мосягин (1774 г.), но их попытки не имели успеха. Пугачев же оказался гораздо более удачливым в этом плане. Его бунтарская идеология складывалась постепенно.
К мысли назваться Петром III и от его имени поднять народное восстание он пришел не сразу. Первым шагом на пути к самозванству было заявление Пугачева еще под Бендерами в конце 60-х годов XVIII в., что он является крестником Петра I, который якобы подарил ему дорогую саблю. В 1772 г., будучи на Яике, Пугачев выяснил, что казаки готовы подняться на новое восстание. Тогда он осторожно стал внушать некоторым из них мысль, что является «императором Петром Федоровичем». Впервые Е. И. Пугачев заявил об этом на хуторе у казака Д. С. Пьянова. Изначально казаки отнеслись настороженно к словам Е. И. Пугачева, но затем решили его поддержать. Как говорил сам Пугачев на допросах, при первых встречах с казаками он показывал им «царские приметы» - белые пятна на груди, которые, по народному поверью, были признаком царского происхождения.
На вопрос казаков, откуда эти раны, Пугачев ответил: «Когда-де в Петербурге против меня возмутились», то «гвардионцы кололи штыками». При этом он прибавил, что ему удалось бежать, так как его выпустил караульный офицер, после чего он скитался по России. Когда Д.С. Пьянов спросил о царицынском самозванце Богомолове (тоже «Петре III»), то Пугачев не растерялся и убежденно заявил, что он-то и «сесть подлинно царь Петр Федорович; и хотя его в Царицыне поймали, однако ж он ушел, а вместо его замучили другова». Эти сведения широко распространялись среди крестьян и казаков. Однако ближайшие сподвижники прекрасно знали, что Пугачев не «Петр III», а донской казак, и вместе с ним совершенно сознательно использовали идею самозванства, чтобы поднять народ на борьбу с крепостным гнетом. Об этом говорили на допросе сам Пугачев и его соратники.
Природный сметливый ум помогал Е.И. Пугачеву поддерживать среди восставших мнение о том, что он «настоящий император». Как показывал Пугачев на допросе, он неоднократно, всенародно и во всеуслышание заявлял, что хочет в Петербурге увидеть «сына Павла Петровича» и наказать «жену» и ее приближенных, а также говорил «много приличного к своему возвышению». Для доказательства своей «подлинности» он использовал и пленных солдат, так как «мужики верят более солдатам, нежели казакам». Вера основной массы крепостных крестьян и казаков в «царя-батюшку Петра III» была настолько велика, что вскоре после казни Е.И. Пугачева в Москве 10 января 1775 г. по России опять поползли слухи, что погиб кто-то другой, а «император» жив и скоро снова объявится. По другой версии, Пугачев лишь действовал от имени «Петра III», будучи его «фельдмаршалом», а сам «император» жив. В 1776 г. на юге России были арестованы несколько человек, распространявших такие слухи, а также новые самозванцы, которые носили имя «Петра III».
Вплоть до конца XVIII в. появлялись самозванцы, именовавшие себя «Петром III» (М. Ханин - в 1780 г., Хрипунов - в 1786 г., и другие); в те же годы среди крестьян получила широкое распространение легенда о том, что «Петр III» принял новое имя - «Метелкин». Когда появится Метелкин, то народ «сметет», перебьет помещиков и офицеров. Впервые об этом стало известно правительству после ареста крестьянина Ярославского уезда Тихона Игнатьева и солдата Ярославского пехотного полка Андрея Краюхина, который на допросе показал: «Шесть земель подымаются и на низу есть батюшка Павла Петровича, прозывается Метелкин». Угроза появления нового крестьянского «царя» наподобие Емельяна Пугачева не давала покоя русским помещикам во время крестьянских волнений вплоть до середины XIX века.
К середине XVIII века возобновляется поток авантюристов из-за рубежа. В январе 1747 г. к русскому резиденту в Константинополе И.И. Неплюеву пришли двое: русский Федор Иванов и его служитель, александрийский грек Перк. По словам Перка, его хозяин был сыном царя Ивана Алексеевича, правившего вместе с братом, царем Петром I. В 1768 г. русское правительство получило донос от пекаря Лебедева на сына генерал- майора Опочинина, который будто бы выдает себя за сына императрицы Елизаветы Петровны и английского короля, бывшего в России тайно в свите английского посла, собирается свергнуть Екатерину II и передать власть ее сыну Павлу. Через 20 лет, в 1788 г., в Прибалтике появился еще один авантюрист, Иван-Ульрих, 49 лет, назвавшийся императором Иоанном Антоновичем.
Довольно широкую известность получила «дочь» императрицы Елизаветы Петровны «княжна Тараканова». Различные авантюристы, объявлявшие себя самозванцами, нередко, как видим, пользовались поддержкой враждебных России иностранных государств и обычно становились в таких случаях их послушным орудием в борьбе против России. Также, хорошо видно, что при Екатерине II лжемонархи появлялись практически ежегодно, причём нередко по нескольку человек за год. Это объясняется тем, что к царице было негативное отношение в среде тяглого населения, которое было хранителем традиционной - сугубо патриархальной - культуры. Екатерина вызывала раздражение не только потому, что свергла собственного мужа, но и потому, что занималась «не своим делом», ибо в массовом сознании жила мысль: управление государством - удел мужчин. Ругань в адрес «бабы» на троне стала атрибутом народной культуры задолго до 1762 года.
Обратимся к составу лжемонархов. Среди них всего 4 женщины (7%). Иностранных подданных - 7 (13%). Судя по всему, русских - 37 (69%), украинцев - 7 (13%), немцев - 4 (7%), поляки, датчане, арабы и армяне представлены по одному, национальность Изек-бея и Пакарина неизвестна (предположительно - неславяне). Очевидно, православных было 45 (83%), из них лишь один старовер и один сектант; лютеран было 7 (13%); армянскую григорианскую церковь представлял один (Асланбеков), а вероисповедание Изек-бея опять же неизвестно.
Таким образом, нельзя утверждать, что перед нами феномен сугубо русской культуры, выросший на почве исключительно православия. Нельзя говорить и о том, что монархическое самозванство питалось идеями, оппозиционными официальной церкви, и было одной из форм социального протеста под религиозными лозунгами. Тем не менее, связь данного явления с христианскими воззрениями очевидна.
Классифицируя собственно лжемонархов, О.Г. Усенко предложил следующие их типы: «авантюристы», «реформаторы», «блаженные». Под «авантюристами» он подразумевает «индивидов, которые приняли на себя новое имя или новый статус только ради личной выгоды, которые даже не прикрывали свою корысть обещаниями популярных мер и привлекательными для народа лозунгами, а также добивались своих целей путем дополнительных (по отношению к факту самозванства) нарушений правовых и моральных норм, принятых в той среде, где они вращались».
«Реформатор», - по его мнению, - это человек, который пытается сочетать личные интересы с интересами своих соратников и сторонников. К этой же группе историк относит и лиц, которые хотя и не обещали провести социальные преобразования, но оказались замешанными в движениях социального протеста «светского» характера. Остальную часть лжемонархов, по мнению О.Г. Усенко, составляют «блаженные», которые полагали, что после «проявления» их ждет «законное» место на троне или рядом с ним. Если для «авантюриста» и «реформатора» самозванство - лишь средство достижения поставленных целей, то для «блаженного» оно и есть цель, оно самодостаточно. Такой самозванец желает лишь одного - «объявить» о себе. При этом создается впечатление, что в отличие от «реформаторов» и «авантюристов» среди них преобладают люди с расстроенной психикой. Дополняя свою классификацию лжемонархов, исследователь считает возможным выделить среди них еще так называемых «народолюбцев», которые, впервые «разглашая» о себе, обращались к простолюдинам, к «народу», т.е. стремились найти сторонников среди непривилегированного и полупривилегированного населения.
Анализируя предложения О.Г. Усенко, необходимо отметить их плодотворность и познавательную значимость, с ними в целом можно согласиться, хотя определенные допущения в его рассуждениях, конечно, имеются. Например, не очень убедительно определен тип «самозванца- авантюриста». В трактовке историка он получился просто беспринципным и корыстным проходимцем, сильно напоминающим тип «самозванца- мошенника» по версии М.С. Арканниковой. Нам ближе иное понимание «авантюриста» - это «человек, который ставит перед собой цели, превышающие те средства, которыми он располагает для их достижения. Без доли авантюризма нельзя достичь успеха в политике. Просто того авантюриста, который добился успеха, мы обычно называем выдающимся политиком».
Иными словами, авантюрист - это неутомимый искатель приключений, пробивающий себе дорогу к славе и богатству путем собственной предприимчивости и риска, а не только темными делами и сомнительными средствами. В таком смысле авантюристами были вообще все те самозванцы, которые, объявляя о себе, рассчитывали на признание со стороны окружающих, но в типологии О.Г. Усенко оказались причисленными к «реформаторам» или к «блаженным». В любом случае отметим, что его классификационная модель еще не получила адекватной историографической реакции.
В первой главе работы был рассмотрен культурно исторический феномен верхнего самозванчества в России второй половины XVIII века. По результатам проведенного исследования можно сделать следующие выводы:
Анализ историографии российских самозванцев показал отсутствие взаимопонимания по вопросу, какой понятийный инструментарий наиболее эффективен для познания данного феномена нашего прошлого. Историками в качестве синонимов используются различные и семантически неравнозначные термины: «самозванчество», «самозванство», «самозванничество», «самозванщина» и другие. По мнению автора, корректными являются понятия «самозванчество» и «самозванство»,при этом первый из них относится к области индивидуальной психологии самозванцев, в то время как второй - к социальной психологии. Следовательно, исследуемое социальное явление второй половины XVIII века корректно именовать «самозванчеством».
По мнению автора, самозванчество может быть определено как присвоение чужого имени и звания по социально-политическим, националистическим, корыстным мотивам или по причине психических отклонений. В XVII-XVIII веках самозванчество превращалось в мощный стимул социального и политического протеста, фактор мобилизации масс для борьбы с правящей династией или местными властными структурами.
В рамках данного исследования были рассмотрены различные классификации российских самозванцев, разработанные российскими и зарубежными исследователями. Наиболее продуманной и цельной является типология, предложенная О.Г. Усенко, подразделяющего светских и религиозных самозванцев. Первых он делит на «вельможных (сановных)» и «монархических (царственных)» самозванцев. Причем, по мнению ученого, самозванство могло быть «именным» (предполагает заимствование чужого имени) и «статусным» (не санкционированное принятие индивидом новой для него социальной позиции без отказа от своей истинной биографии).
Рассмотрение типологий многочисленных лжемонархов привело к выводу, что различия между ними имеют ключевое значение с точки зрения психологии конкретных самозванцев. Однако во всех случаях объявления лжецарей и их «родственников» доверие или недоверие к ним обусловливались культурными доминантами традиционного общества. Даже между «успешными» монархическими самозванцами существовали серьезные расхождения по многим параметрам: количеству сподвижников, продолжительности поддержки и т.д., а главное - по полноте и специфике воплощения заявленных высочайших притязаний.
Внимательный анализ источников убедил в неоправданности тезиса, будто все российские самозванцы - это лишь простые марионетки в политической игре различных социальных кругов, откровенные мошенники и авантюристы. Безусловно, среди них были корыстные обманщики, искавшие только личную выгоду, но некоторые искренне верили в печать своего высокого предназначения, и их вера опиралась на исторически обусловленную «картину мира». Предполагается, что поведение самозванцев и их сторонников было обусловлено культурными стереотипами, формировавшимися в зависимости от установок, существовавших в традиционном обществе.
2. Личностный анализ верхнего самозванчества в России второй половины XVIII века
2.1 Общая характеристика самозванцев второй половины XVIII века
Появление и действия российских монархических самозванцев не были простым и неконтролируемым выплеском деструктивных стихийных эмоций социальных низов, как это иногда считается, но во многих отношениях оказывались подготовленным по традиционному «сценарию» представлением. Его особенности и структура уже были систематизированы и обобщены в виде развернутой концептуальной схемы, своими корнями уходящей в культурную архаику прошлого.
Как справедливо отметил один из авторитетных современных историков, к началу XVIII столетия всем уже «казалось, что время самозванцев навсегда миновало», однако вторая его половина «принесла такое количество самозванцев, какого не знал предыдущий XVII век». В Приложении к данной работе автором было насчитано 73 монархических самозванца.