Лозунги восставших вначале ограничивались возвращением привилегий казачеству, но по мере роста движения и включения в него крестьян и работных людей появились требования освобождения крестьян от крепостной неволи, от поборов и податей. Ни в одном из документов восставших не ставилось задачи изменить формы государственной власти, повстанцы рассчитывали «извести возмутителей империи и разорителей крестьян» и посадить при этом на трон «хорошего царя». Ряд городов приветствовал «царя»-освободителя, который обещал отмену крепостного права и снижение податей.
Серьезную тактическую ошибку допустил Пугачев, оставив у себя в тылу не сдавшиеся ему укрепления, которые затем послужили опорными пунктами для правительственных войск. Генералы Александр Бибиков, Иван Михельсон, а потом и Александр Суворов перешли в наступление и отбросили его в сторону Каспийского моря. В августе 1774 года Михельсон разбил Пугачева под Царицыном. Деморализованные нерешительностью вождя восставшие постепенно разбежались. В сентябре 1774 года Пугачев был выдан своими бывшими соратниками царским властям. Его доставили в Яицкий городок (ныне Уральск). Следствие производилось далее в Симбирске (ныне Ульяновск) и в Москве.
Доставленный в Москву в клетке в распоряжение следственной комиссии Пугачев был приговорен судом к четвертованию и казнен с несколькими своими сподвижниками 21 января (10 января по старому стилю) 1775 года на Болотной площади. По свидетельствам очевидцев, самозванец был спокоен и сохранял присутствие духа до самого конца. Семья Пугачева - жена Софья Недюжева, дети Трофим, Аграфена и Христина, а также вторая жена, «императрица» Устинья Кузнецова - были отправлены в пожизненную ссылку в Кексгольм (ныне Приозерск Ленинградской области).
В современной научной литературе не до конца остается изученной проблема успешности Емельяна Пугачева как монархического самозванца. По мнению советского историка А.И. Андрущенко, будто казаки с самого начала знали, «что под именем Петра III действует донской казак Е.И. Пугачев, но никто не придавал этому значения. Важны были политические цели».
С ним солидарны авторы чуть более ранней по времени коллективной монографии о Е. Пугачеве и его соратниках: «Казакам было безразлично, - писали они, - выступает ли перед ними подлинный император Петр Федорович или донской казак, принявший его имя. Важно было, что он становился знаменем в их борьбе за свои права и вольности, а кто он на самом деле - не все ли равно?»
Потому и историкам было «все равно», под какой «личиной» и почему выступал Е. Пугачев, возглавив одно из крупнейших народных восстаний в истории страны. В рамках расставленных гносеологических акцентов приоритетное внимание всегда уделялось политической и социально- экономической сторонам пугачевского бунта.
Истоки столь упрощенных оценок восходят к временам самой Пугачевщины. Следственные материалы по делам рядовых повстанцев бесчисленно фиксируют вполне «приземленные» резоны их позитивной реакции на появившуюся «царскую» особу. Вот только два примера, взятые из множества показаний пленных пугачевцев, которые можно считать вполне характерными для соответствующих ситуаций. Так, на допросе приписной крестьянин казенного Вознесенского завода Х. Евсевьев объяснял, что «с толпою …, не отставая, был … и уитить не старался», потому что почитал «того самозванца по простоте своей государем». Аналогичные аргументы выдвинули и экономические крестьяне села Сайгатки И. Коровин, А. Андреев и другие: «О смерти покойного государя Петра Федоровича, хотя они и знали, но как башкирцы уверяли их, что он жив и стоит с силою под Оренбургом, и притом стращали смертию, естьли не будут верить, то они по глупости своей смотря на других, тому и поверили: «наше де дело тиомное; вить мы не знали, что он самозванец».
Будет, однако, правильным, не впадая вслед за вершителями правосудия в излишнюю доверчивость, в большинстве подобных случаев предполагать типичные для того времени образцы социальной мимикрии, активизировавшейся в экстремальной обстановке. Нельзя винить находившихся на допросе людей за то, что они, желая избежать наказания, в поисках оправдательных аргументов подстраивались под ожидаемые от них шаблоны поведения, изображая простодушных и невежественных «людишек» («простых и мизирных»), обманутых жестокими злодеями. Главное, что порой, благодаря такому отчаянному маневру, им действительно удавалось ввести в заблуждение представителей следствия, которые и сами были невысокого мнения о «подлых» сословиях. В официальных и личных бумагах власть предержащих неоднократно встречаются специфические эпитеты «несмысленной черни», «заблуждающейся», «погруженной в невежество» «и притом простота», констатируются «глупые и малодушные в черни души», требующие «исправления, чрез истребление мглы, духи помрачившей». Постоянно подчеркивалось их «ослепление», «духовное помрачение», «обольщающихся безумцев несовместною своею со здравым разсудком химерою» и т.д.
Дореволюционная историческая наука даже в лице своих лучших представителей стояла на тех же аксиологических позициях. Например, историк С.М. Соловьев, пытаясь понять причины и условия «для появления самозванцев и успеха их», обращал внимание «на состояние общества, на степень образования. Образование дает привычку критически относиться к каждому явлению, обсуждать его, тогда как человек необразованный, встретясь с необыкновенным, важным явлением, преклоняется пред ним, подчиняясь вполне первому впечатлению; ему скажут: вот царь! И его первое дело пасть пред ним на колени, не разсуждая, настоящий ли это царь; чем страннее, чудеснее разсказ, тем больше ему верилось».
Равным образом, известный собиратель фольклора и историк уральского казачества И.И. Железнов был уверен, что «причиной этого страшнаго происшествия были с одной стороны, именно со стороны Пугачева, хитрость, а со стороны казаков невежество, ослепление и ложное убеждение».
Подобное, на наш взгляд, не очень плодотворное истолкование нередко бралось на вооружение и зарубежной историографией пугачевского бунта, объяснявшей позитивную реакцию социальных низов на появившегося очередного «амператора Петра Федоровича» их «наивным простодушием» и «невежеством»: «Царь олицетворял единство и социальную справедливость в форме, понятной неграмотной массе», поэтому, не выступая «против самодержавия как такового, крестьянство верило в доброго царя и хотело облегчения своей участи. Простолюдины видели все ужасы крепостничества и полагали, что они просто не известны царю, ибо дворяне или скрывают от монарха правду или прибрали его к своим рукам. Иногда вступление на престол нового правителя приводило к народным волнениям, поскольку крестьяне пытались донести правду до царя раньше, чем «злые бояре» его окрутят. Именно этим объясняются популярность самозванцев и частота их появления».
В унисон со своими дореволюционными и зарубежными коллегами рассуждали советские историки, при этом придав проблеме идеологическое содержание. Примеры столь многочисленны, что приведем лишь малую толику из них. Об «ограниченности царистской идеологии, оборачивавшейся против самих восставших» писали, например, авторы совместной статьи Е.И. Индова, А.А. Преображенский и Ю.А. Тихонов. «Ограниченность кругозора крестьянина» и «наличие царистских иллюзий в крестьянской среде» отмечал Л.В. Черепнин. «Наивный монархизм русского крестьянина» как «специфическую черту его идеологии», порожденную «его вековой отсталостью, забитостью, архаическими формами ведения хозяйства и патриархально-натуральным укладом жизни» констатировал В.В. Мавродин. О «многовековых монархических иллюзиях» крестьянских масс, «завороженных популярной легендой о «царе-избавителе»« сообщала И.М. Гвоздикова и т.д. Более того, даже «выдающиеся предводители восставшего народа» отличались, по мнению советских ученых, «исторически обусловленной ограниченностью их политического сознания». Поэтому, приходят они к окончательному выводу, «самозванство» «отражало присущий русскому крестьянину того времени наивный монархизм, его патриархальную веру в «хорошего царя», веру в то, что царь-то хорош, но плохи бояре да дворяне».
С такими объяснительными схемами сложно согласиться и не только потому, что «определение «наивный» придавало проблеме некую незначительность, легкомысленность - а стоит ли вообще она внимания исследователей?».
Имеющиеся документальные материалы также дают основания возражать против уничижительного маркирования традиционного сознания. Изучение источников показывает, что оно было, конечно, не таким, как у нас, но «наивным» могло казаться только рационально мыслящим и всесторонне образованным ученым историкам, «измеряющим» интеллектуальный уровень своих предков сработанным в новейшую эпоху «лекалом». Между тем, современники Е. Пугачева вовсе не были откровенными «простаками», готовыми безоглядно довериться любому беззастенчивому проходимцу, называющему себя сокровенным именем. Как справедливо отмечалось в литературе, «даже самые наивные относились к этому бородачу с явно недворянским выговором, подстриженному по-казачьи, одетому в «кафтан сермяжной, кушак верблюжей, ... рубашка крестьянская холстинная, у которой ворот вышит был шолком, наподобие как у верховых мужиков, на ногах коты и чулки шерстяные, белые», с недоверием».
Поэтому будущие соратники или противники Пугачева/Петра III, прежде чем принять соответствующее решение - «за» или «против», сначала стремились проверить его на идентичность.
Приведем для примера показания рядового яицкого казака Ф. Кузнецова (Маханова): «из Наурской крепости бежали с тем намерением, чтоб, уверясь об нем, буде в самом деле государь, то б, присовокупясь к нему, продолжать ему службу; а иноково, когда он окажется таким, как об нем публикаци чинены, в таком случае, отстав от него, до времяни жить в скрытном месте».
В масштабе традиционной ментальности глубоко показательны размышления двух яицких казаков, ставших в скором времени сподвижниками Е. Пугачева: «Ехавши дорогою он, Перфильев, с Герасимовым много разсуждали о том, каким бы это образом зделалось, что простой человек мог назваться государем, кажется, де, статся сему нельзя. Герасимов же с своей стороны говорил, что он покойного государя видал много раз, и буде сей называющейся подлинно государь, так он ево узнает. А как у нас на Яике прежде сего, еще тогда, когда о смерти государя Петра Третияго публикованы были указы, была народная молва, что, будто бы, государь не умер, а жив и неизвестно каким образом из-под ареста выкраден и освобожден. А потому и думали, что похоронен не он, а под видом ево какой-нибудь другой человек. То и о сем он, Перфильев, с Герасимовым довольно разсуждали: «Буде государь, так как прежде народная молва о сем была, подлинно не умер, то, конечно, что он, ибо ему надобно где-нибудь объявиться». А утвердясь на сем мнении, наконец, с Герасимовым условились: естли по приезде их к самозванцу Герасимов узнает в лицо, что он действительный государь и другие какие доказательства их о сем уверят, так никакого злого умысла против его не принимать: «Как, де, можно нам свои руки поднять на государя, их главы помазанныя? Вить, де, бог знает чью сторону держать: государя или государыни? Они между собою как хотят, так и делят, а нам нечего в их дела вступаться. Неравно, де, ево сторона возьмет, так мы в те поры безо всего пропадем, а лутче останемся у него служить».
В данных рассуждениях отчетливо заметен знакомый нам по прежним самозванцам мотив визуального сходства и узнавания по внешнему облику объявившегося «государя» со стороны видевших (или, якобы, видевших) его прежде людей. Причем, с точки зрения условий места и времени, состоявшийся между собеседниками и значимый для них диалог, вполне соответствовал духу традиционного опыта и житейской смекалки, вообще характерных для простолюдинов XVIII столетия. Неудивительно, что способ идентификации Пугачева/Петра III через телесный код неоднократно актуализировался также в ходе возникновения и развития восстания, когда свидетельства авторитетных лиц становились гарантом признания в нем «третьего императора». Например, отставной гвардейский унтер-офицер М. Голев не раз «при всех казаках говаривал» ему: ««А это ты забыл, как бывало, уча гвардию-та, да палкой в груди тыкал, коли мало ружьем не так што сделаешь?» … Оной же Голев многих толпы ево людей уверял, што он - государь, и он ево знавал». Одним словом, сообщения о том, что «служил самозванцу верно, почитая его за истиннаго государя, по уверению многих, бывших в толпе у злодея-самозванца, самовидцов покойнаго государя», представляются вполне типичными для мотивировки соответствующего выбора простонародья, умножая ряды восставших за правое дело.
Причем, самозванец нередко сам сознательно шел на известный риск, акцентируя черты своего предполагаемого внешнего сходства с тем, за кого он себя выдавал, как это случилось, например, в истории с купцом А. Долгополовым, якобы, присланным к нему от цесаревича Павла Петровича. Перед большой группой собравшихся бунтовщиков приезжему был задан прямой вопрос: «Злодей спросил купца: «Што ж, дедушка? узнал ли ты меня?» - «Как не узнать, ваше величество?» отвечал купец … А потом, оборотяся к нам, говорил: «Не сумневайтеся, господа казаки! он - подлинной государь Петр Федорович, я точьно его знаю … Злодей, показываясь обрадовавшимся, приказал подать по чарке вина, и, приняв наперед сам чарку, сказал: «Здравствуй, я, великой государь!».
Безусловно, с непредвзятой точки зрения, внешность Е. Пугачева заметно отличалась от визуальных габаритов прототипа. В собирательном описании источников он выглядел так: «сам собою смугловат», «средняго роста» - «дву аршин четырех вершков с половиной», «весьма крепкаго сложения», «широк в плечах», «но в животе тонок», «корпусный», выделялся «отменным станом», «лицом кругловат» и «сухощав», «глаза у него чрезвычайно быстры», «черные и большие» и т.п.» Короче говоря, - как отмечалось в одной из монографий, - Пугачев совсем не походил на подлинного Петра III - голубоглазого блондина и упитанного увальня».