Единицей психологических трансакций в этих случаях становилась актуальная формула: «мы ждем - он должен явиться». Поэтому широкое распространение слухов провоцировало поведенческую активность самозванцев, принимавшую чаще всего приспособленческий характер. Так, в 1737 году «богоизбранный правитель» - незаконный сын мелкого польского шляхтича, работный человек Иван Миницкий долго думал, «как бы ему явитца», и решил отождествить себя с царевичем Алексеем Петровичем только под влиянием молвы, «что царевич не умер, а бежал из дворца и бродит по стране».
Мало что изменилось в коллективной ментальности и почти три десятилетия спустя, когда в 1765 году самозваный «третий император» - беглый солдат Брянского пехотного полка Петр Чернышев также воспользовался соответствующими массовыми слухами. На допросе он показал, что «важное название выговорил без всякого намерения, а единственно потому, что в разные времена, будучи в кабаках и шинках, между незнакомыми людьми слыхал в разговорах о бывшем императоре; говорили разное: иной, что он действительно преставился, а иной, что еще жив».
Изредка распространение слухов намеренно или одним лишь фактом своего появления стимулировали сами самозванцы. В этом случае захватывающие воображение социальных низов пересуды особенно стремительно набирали силу, когда в каком-либо локализованном сообществе и без того зрел внутренний конфликт. Так, например, случилось в 1772 году с беглым крестьянином Федотом Богомоловым, оказавшимся среди волжских казаков, у которых начинались довольно серьезные трения со своим командованием. Будучи «безмерно пьян», как он оправдывался на следствии, самозванец вдруг «объявил себя императором Петром III. Слух этот быстро распространился между казаками, и многие приходили посмотреть на «объявившагося»«. Причем, несмотря на то, что «царствовать» ему довелось недолго, количество уверовавших в его подлинность людей разного чина и звания до поры до времени постоянно увеличивалось.
Бывало, что активные слухи возникали только после ареста самозванца как ментальный отклик на утрату им свободы. Подобное, например, произошло в 1723 г. с единственным известным у Петра I «царским братом» - предположительно бродячим работником по найму Михаилом Алексеевым. Уже вслед за взятием его под стражу многие с надеждой, но и тревогой одновременно, заговорили, что «де явился во Пскове некакой человек и называетца Его Императорскому Величеству братом, и держат де ево под караулом». Другие дополняли важную информацию новыми сведениями: «Во Пскове де называетца Его Императорского Величества братом, а жив де и царевич Алексей Петрович», ныне «явился Его Императорского Величества брат и не по многом де времяни явитца и царевич Алексей Петрович».
Вне зависимости от успеха или неудачи любого очередного монархического самозванца, о нем, скорее всего, становилось известно как минимум в близлежащих местностях, а оттуда характерные слухи разбредались далее по стране вместе с их носителями. Поэтому многие простолюдины, являясь притесняемыми сторонниками «древлего благочестия», недовольными государственным вмешательством казаками, однодворцами, крепостными крестьянами или кем-либо еще из числа рядового населения были склонны сочувственно прислушиваться к разговорам и принимать в них деятельное участие. Их сюжетная канва, перетолкованная через множество повторений, нередко обрастала новыми, еще более легендарными подробностями и «бралась на вооружение» очередными искателями царского имени или звания.
Такая психологически напряженная ситуация в 1778 г., когда в Поволжье еще свежи были воспоминания о Пугачевщине, обусловила действия отставного донского казака Максима Ханина. Выступив в роли Петра III, он «сначала открылся немногим доверенным лицам, которыя развезли тайну по соседним селам; потом сам лично ездил по русским поселениям и разжигал народныя страсти, таинственно и как бы против воли открывая свое происхождение». Брошенное «в народ опасное семя», «всходило скоро, потому что падало, относительно, на благоприятную почву. Давно знакомый магический шопот: «жив батюшка государь Петр Федорович», ходил по народу, передаваясь из уст в уста, с уха на ухо, и обещал недоброе».
Каузальная зависимость между монархическими слухами и появлением перед жителями какой-либо местности очередного претендента на венценосное имя и/или статус непременно играла катализирующую и легитимирующую роль на протяжении всего XVIII столетия. Помимо названых имен, можно вспомнить таких самозванцев, как Петр Китаев, Девора («царевна Наталья Алексеевна», т.е. «сестра императора Петра I»), Евстифей Артемьев, Александр Семиков и многих, многих других. Характерной для развития отчаянных авантюр становилась ситуация, обозначенная строками одного из следственных дел, - «слух о самозванце распространился … народ зашумел и взволновался».
Итак, среди жителей той или иной области, как правило, на окраинах страны, наконец, объявлялся долгожданный «царь», и подобное на протяжении столетия случалось несколько десятков раз. Встретившись с таким «незнаемым» человеком, очевидцы появления самозванца едва ли не первым делом обращали внимание на его внешний вид, как он выглядел и во что был одет. И это, конечно, не было случайностью: «Материальность знака, Я и Другой как Тело и Тела, всеобщее и частное в телесном обличье здесь залегают в народной культуре, крестьянской картине мира».
У него должна была быть «говорящая» сама за себя внешность, а «узнавание» происходить в знакомой обеим сторонам системе признаковых координат, которые были укоренены в мифологической традиции, номинировавшей тождество культурного знака (вида) и заложенной в нем сущности. В масштабе этих ассоциативных констант, «попадая на новое место, объект может утрачивать связь со своим предшествующим состоянием и становиться другим объектом (в некоторых случаях этому может соответствовать и перемена имени)».
В ряде случаев присутствовавшие при объявлении самозванца люди, руководствуясь житейским опытом, пытались вполне прагматично на глаз прикинуть его «портретное» сходство с тем, кем он себя называл. Поэтому особую значимость имели подтверждения со стороны авторитетных свидетелей, видевших (или, якобы, видевших) настоящего царя/царевича в предшествовавший период его жизни.
Например, в 1765 г. при появлении в Воронежской губернии «императора Петра III» (бывшего однодворца, беглого солдата ланд-милиции Гаврилы Кремнева) местный священник Лев Евдокимов стал рассказывать «всем своим прихожанам, что когда он был еще в Петербурге дворцовым певчим, то знавал императора маленькаго и нашивал его на руках. Уверениям священника из прихожан поддались до того, что стали приходить к Кремневу, целовали у него руки и ноги и называли его императором.
Показательна в этом смысле приключившаяся в 1772 г. история Ф. Богомолова, который перед волжскими казаками выдавал себя за Петра III. После его «откровений» у казаков начались многолюдные «сходки и совещания, поднялись вопросы: похож он или непохож на бывшаго императора? На одной из этих сходок казаки Марусенок и Лучинкин разсуждали, что «хотя сей признаваемый от бывшаго и отменен, однакож, может статься, он, как много лет уже тому минуло, то переменился». Это замечание имело решающее значение для Спиридона Долотина, и он, признав в Богомолове действительнаго императора, поселился с ним в одной избе», став преданным сторонником из немалой когорты ближайшего окружения самозванца.
В XVIII веке, в отличие от предшествующего столетия, монархическая мифология особо акцентируется не просто на каких-то телесных аномалиях самозванцев, но на наличии у них специальных «царских знаков», сообщениями о которых буквально пестрят судебно-следственные протоколы. «По своей инициативе или по настоянию окружающих такие «знаки», - как выяснил О.Г. Усенко, - показывали Колченко, Кремнев, Богомолов, Мосякин, Пугачев, Попович».
По условиям времени в массовых ожиданиях чуда не было ничего необычного. В традиционной ментальности особа государя всегда наделялась «сверхъестественными свойствами, вплоть до связей с потусторонними силами. Демонстрируя недоступные рядовому человеку, особые способности, они могли доказать, что являются «истинными» царями.
С такого рода «аргументами», например, столкнулись в 1763 г. жители ряда южных районов страны, когда там появился некий «земной бог» - проторговавшийся купец Антон Асланбеков. О нем сохранилось немного сведений, но все же известно о проживании «в Курске, а потом в Обоянском, Миропольском и Суджанском уездах, где [он] стал лечить людей. Там о нем распространился слух, что он бывший государь Петр Федорович».
Неоднократная демонстрация целительных умений во многом объясняет, почему шацкие крестьяне не смогли распознать откровенный обман со стороны И. Мосякина, признав за ним «императорское» достоинство. По верному суждению Ив Левин, «многое в опыте лечения все же детерминировано культурой», поэтому средневековые «православные славяне … склонялись к тому, чтобы приписывать болезнь сверхъестественным причинам и искать духовных средств от своих недомоганий». претендентам надлежало добросовестно воплощать в жизнь эсхатологический миф об «истинном» царе-избавителе, который возвращается после долгих лет разлуки, скитаний и забвения. Появляется словно из небытия, чтобы положить конец мирским бедам. Этот культурно сконструированный «трафарет» неизбежно проецировался на поведенческую стратегию самозванцев, вынуждая их к ожидаемым словам и поступкам.
В научной литературе почти повсеместно признается, что среди предписанных самозванцам достоинств была их грамотность. Если незнаемый человек - царь, то, конечно же, должен быть научен книжной премудрости. Иного мнения по данному вопросу придерживался академик А.М. Панченко, высокий авторитет которого требует анализа его аргументов. На примере первых трех венчанных царей - Ивана Грозного, Федора Ивановича и Бориса Годунова, он пришел к выводу, что в соответствие с народным «сценарием» самозванец и не должен был выучиваться грамоте, т.к. на «оказание руки» государем в общественном сознании существовал «культурный запрет».
Грамотные самозванцы всегда с успехом демонстрировали публике свои навыки (И. Семилеткин, А. Асланбеков, М. Иванов, М. Тюменева, С. Петериков, К. Борняков, Б. Сочнев и др.). С другой стороны, имеется немало примеров, показывающих, как не умеющие грамоте самозванцы пытались убедить своих сторонников в том, что обладают таким даром (Ф. Богомолов, И. Никифоров, И. Мосякин, Г. Зайцев и др.).
Таким образом, история многочисленных российских самозванцев XVIII столетия четко высветила те особенности народных монархических представлений, которые сохранялись в памяти носителей традиционного сознания и выступали как обобщенные образы коллективного бессознательного в виде древних культурных архетипов. Становится очевидным, что наибольшей прочностью отличалось доверие социальных низов к тем лжегосударям, которые полнее воплощали в жизнь монархическую модель, запечатленную в памяти носителей традиционного сознания, и вели себя соответственно основным доминантам культурной традиции.
2.2 Бунт Емельяна Пугачева как наиболее яркое проявление феномена российского самозванчества
Одна из самых ярких самозванческих интриг в истории России второй половины XVIII века связана с именем донского казака Емельяна Пугачева. По мнению Ю.А. Обуховой, роль «третьего императора», талантливо сыгранную им на авансцене «театра» истории, в целом можно признать эталонным в своем роде исполнением, позволяющим ему претендовать на признание в качестве «идеального типа» российского монархического самозванца XVIII столетия.
Емельян Пугачёв 1742 родился в казачьей станице Зимовейской Донской области (ныне Котельниковский район Волгоградской области).
Грамоте обучен не был. В 1759 году вступил на военную службу казаком, принимал участие в Семилетней войне (1756-1763). В 1764 году в составе своего полка находился в Польше, участвовал в Русско-турецкой войне (1768-1770). В 1770 году получил чин хорунжего. Вернулся по болезни на Дон. В конце 1771 года Пугачев, уклоняясь от службы в армии, бежал на Терек, жил среди терских казаков, за Кубанью у казаков-некрасовцев, в Польше, среди старообрядцев под Черниговым, Гомелем, на реке Иргизе. Несколько раз попадал под арест, но совершал побеги.
В мае 1773 года бежал из казанской тюрьмы на реку Яик (Урал), где среди проживавших там казаков объявил себя чудом спасшимся императором Петром III. В сентябре того же года от его имени был прочитан первый манифест о начале восстания. Ядром восстания стали яицкие казаки- старообрядцы. Затем к ним присоединились отряды башкир и других народов Поволжья, уральские работные люди, а также крестьяне, составлявшие большинство на последнем этапе восстания. Многочисленные отряды повстанцев действовали на огромной территории от Урала до Волги.
На востоке восстание охватило области Западной Сибири, на севере дошло до Перми, на западе - до Тамбова, на юге - до Нижней Волги.