Материал: Пронина

19 Боевой устав пехоты. М., 1954. С. 3.

55

чества. Разработана даже специальная «теория рекапитуляции», согласно которой онтогенетическое (жизнь отдельной особи) раз­витие психики воспроизводит логику филогенеза (эволюция вида) человечества (Г.С. Холл), и совершается это спонтанно, по­скольку предопределено наследственностью (П.П. Блонский).

Отличительной особенностью психики ребенка является син­кретизм (греч. synkretismos — сращение, слияние), когда связь впечатлений заменяет связь вещей. На уровне мышления синкре­тизм проявляется как общее «телесное» понимание, где «все без различия сбито в кучу»²⁰. К примеру, ребенок называет словом «ата» бутылочку, из которой пьет молоко, через некоторое время само молоко, затем любую жидкость, наконец, утку, которую он увидел в пруду... Обобщая такого рода наблюдения, Л.С. Выгот­ский делает вывод: «Предметы сближаются в один ряд и подво­дятся под общее значение не из-за общих, присущих им и выде­ленных ребенком признаков, но из-за родства, устанавливаемого между ними во впечатлении ребенка»²¹.

Синкретизм означает, в сущности, размытость границ между внутренним и внешним, субъективным и объективным, психиче­ским и физическим. Ребенок колотит стул, о который споткнул­ся, чтобы «ему тоже больно было». Ребенок охотно соглашается, что капризничает не он сам, а «подергунчик», которого давно пора выгнать из комнаты, и, действительно, успокаивается после того, как мать выразительно хлопнет дверью. Это можно рассмат­ривать и как след древних эпох «аниматизма» и «двухпалатного сознания», и как исток «антропоморфизма» и «космизма» новей­ших философских концепций, но, главное, это означает, что остается живым и продолжает действовать единый психический механизм приспособления к реальности и эволюции без физиче­ских изменений организма. В мышлении детском и мышлении пралогическом обнаруживается общая основа. Синкретизм — это системное явление, охватывающее все стороны психической ак­тивности. Он проявляется не только на уровне восприятия (оду­шевление предметов и явлений), но и на уровне переживания (сопричастие), и на уровне рассуждений (трансдукция). Ж. Пиа­же выделял как характерную особенность детского мышления «потребность в обосновании во что бы то ни стало». «Идея слу­чая отсутствует в детском сознании, — писал он, — как если бы природа была произведением или, точнее, копией мысли, где ре-

го Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. М, 1994. С. 109-²¹ Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 2. С. 138.

56

бенок поминутно ищет причины или намерения»²². Детская уве­ренность, что все на свете кем-то сделано, делается или может быть сделано (в том числе собственными руками), определяется как «артифициализм» (от лат. arte — искуственный и facere — де­лать, изготавливать). По-видимому, аналогичным путем на уров­не магического мышления возникает идея тварности (сотворен-ности, изготовленное™) природы и фетишизируется творящая активность человека, которую вводят в нужное русло посредст­вом разного рода табу.

Синкретизм является первой ступенью развития мышления и, с одной стороны, становится основанием, исходной точкой раз­вертывания всех мыслительных функций, с другой — остается са­мостоятельной формой восприятия и осмысления реальности. Синкретическое восприятие и умозаключение сосуществуют од­новременно и параллельно с высшими формами обобщения и аб­страгирования, свойственными современному алгоритмизованно-му мышлению, и по-прежнему служит питательной средой интел­лектуального поиска. Если отказывают логические способы ре­шения жизненных проблем, человек автоматически обращается к исходным механизмам целостного, эмоционально насыщенного восприятия, сопричастию, метафоре и аналогии и возвращается обратно, окрыленный надеждой или догадкой, которую разраба­тывает с помощью утонченного интеллектуального инструмента­рия. Такая пульсация от примитивного к суперсложному, от це­лостного к дифференцированному, от диффузного к четко очер­ченному, от изначального к современному остается универсаль­ным принципом психической адаптации к реальности. В психо­логическом плане особо важно, что в синкрет сливается понима­ние причинности и преднамеренности, как в мифеме, столь ха­рактерной для логического мышления на чувственном уровне. Благодаря этому психическому механизму с легкостью, зачастую автоматически совершается переход от «естественной формы мышления» (Мелетинский) к научной. Или обратно.

Но пралогическое мышление продолжает существовать и само Йо себе, не ведая силлогизмов, выдавая подчас из очевидных по­сылок несообразные, но и неопровержимые ответы. Видный со­ветский нейропсихолог А.Р. Лурия (1902—1977) в ходе экспери­ментального исследования узбекских декхан предлагал вопрос, Четко воспроизводящий структуру силлогизма: «Хлопок растет там, где тепло и сухо. В Англии холодно и сыро. Растет ли там хлопок?» Опрашиваемые, жившие в мире традиционной культу­ры, ни разу не дали ожидаемого ответа. Чаще всего можно было

²² Пиаже Ж. Указ. соч. С. 146.

57

услышать: «Я там не был, не знаю». Самое большое, чего удава­лось добиться, это признание: «По вашим словам выходит, что хлопок там не растет, но я этого не видел»²³. По-видимому, вне зависимости от интеллектуальных технологий социума и индиви­дуальных способностей человек остается на том уровне мышле­ния, который необходим и достаточен для решения его конкрет­ных жизненных проблем. Интересное подтверждение этому нахо­дим в истории древних цивилизаций, где высокоразвитое счисле­ние тем не менее оставалось подчиненным практическим задачам и не поднималось до стадии абстрактных закономерностей и уни­версальных законов. Так, в Вавилоне отношение длины окружно­сти к диаметру принималось равным трем. Такая степень точно­сти была вполне достаточной для разделения обода колеса и оп­тимального расположения спиц. Но это было неизмеримо ниже математических возможностей вавилонян, у которых, к примеру, календарь был даже точнее современного.

Феномены синкретического мышления проявляются даже в гипотезах науки. Бесконечные дискуссии на тему: «Есть ли жизнь на Марсе?» — начались, когда астрономы заметили на поверхно­сти далекой планеты некую сеть практически прямых линий, по­тому что первая гипотеза, возникшая у ученых, соответствовала артифициалистской установке: «Должен быть кто-то, кто это сде­лал». Весь мир заговорил о «марсианских каналах». А впоследст­вии оказалось, что это был оптический эффект, создаваемый осо­бенностями телескопов того времени. И показательно, что тот же самый американский астроном П. Лоуэл (1855—1916), который был автором гипотезы об искусственных сооружениях на Марсе, позднее математически вычислил, что за Нептуном должна быть еще одна планета, рассчитал ее орбиту и организовал научный поиск. А 15 лет спустя на расчетной орбите, действительно, бы­ла открыта планета Плутон.

Парадокс в том, что в начале XXI в. человеку приходится на­деяться на чудо даже больше, чем в древности. Слишком многое в его жизни не поддается личному контролю, зависит от случая, внешних обстоятельств, чужих и не всегда дружелюбных людей. Он должен принимать решения, не обладая достаточной инфор­мацией, но рискуя многим. И даже если бы такая информация вдруг к нему пришла — скажем, он получил бы огромный свод данных обо всех, например, акционерных обществах, — все рав­но с таким объемом сведений ему бы не совладать. Вполне обра­зованный, по-современному ироничный человек бессознательно

²³ См.: Лурия А.Р. Об историческом развитии познавательных процессов. М., 1974. С. 108-121.

58

погружается в синкретизм с его размытостью психического и фи­зического, причинности и преднамеренности, личного опыта и коллективных представлений, жаждет чудесного озарения или ав­торитетного слова. В острых случаях психическое перенапряже­ние переходит в невроз. Характерный пример приводит психоте­рапевт-психоаналитик Карен Хорни (1885—1952). У своей паци­ентки она выявила мистическую убежденность в том, что боль­шое несчастье непременно вызывает помощь извне. Эта женщина сама усугубляла свои проблемы, бессознательно доводя до катаст­рофы любую трудность из желания приблизить неведомую по­мощь извне, мечты о которой снимали психическую напряжен­ность, замещая собственную рассудительность и активность²⁴. В принципе это всего лишь предельное выражение массовых состо­яний психики, когда открываются шлюзы коллективного бессоз­нательного и люди готовы искать ответа и опоры на стороне, прежде всего в массовой коммуникации, и голос молвы снова становится для человека голосом Бога. Феномен «толпы», столь ярко описанный философами и политиками XX в., наглядное тому подтверждение.

Полная иррациональность, легковерие и непостоянство толпы изумляли ученых, впервые обративших свое внимание на массы как коллективный субъект поведения. При дальнейшем рассмот­рении уточнялось, что «толпа» ведет себя так, как вел бы себя че­ловек, находящийся во власти синкретического мироощущения. «Они не умеют извлекать уроков из опыта, — пишет С. Москови-чи в работе с характерным названием "Толпы, женщины и безу­мие". — Живя в воображаемом мире, отуманенные образами и иллюзиями, сосредоточенными в бессознательном, толпы готовы проглатывать все, что им преподносится, и действовать в соответ­ствии с этим... Толпа не отличает сна от реальности, утопии от науки. Она не признает препятствий, которые мешают исполне­нию ее желаний. Она тем более не понимает слов, с которыми к ней обращаются, чтобы пробудить и заставить отказаться от того, чего она требует...»²⁵ Это весьма выразительное описание устра­нения границ между фантазией и реальностью, между физиче­ским и психическим в контактном общении массы людей. А при синкретическом/пралогическом восприятии и осмыслении мира сознание человека становится «двухпалатным». Отсюда почти сомнабулическое повиновение «толпы» слову харизматического

³⁴ См.: Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 1993.

²⁵ Московичи С. Толпы, женщины и безумие (Коллективное вещество: импуль­сивное и консервативное) // Психологическое обозрение. 1996. hk 2 (3). С. 54—55.

59

оратора — лидера, вожака, Учителя, кумира, словом, «героя», если применить терминологию социолога-народника Н.К. Ми­хайловского (1842—1904).

Толпа — это вырывающееся вовне брожение коллективного бессознательного. Поэтому сам человек в толпе себя не видит и не помнит. Однако тот, кто над (герой) или в стороне (иссле­дователь, наблюдатель), прочитывает закономерности, движущие порывами массы, и может направлять их в определенное русло. Феномен «герой—толпа», реализующий механизм «двухпалатно-сти сознания», предстает в этом свете как момент слияния кол­лективного бессознательного и массовой коммуникации. Это клю­чевой момент рассмотрения проблемы. Дело не только в том, что массовая коммуникация предваряет, провоцирует, сопровож­дает и закрепляет эпифеномены коллективного мышления, обще­ния и поведения. Еще важнее то, что все мифемы — от общин­ных и житейских до духовных и политических — не только обращаются в массовых средствах воздействия, но здесь же и порождаются. Массовая коммуникация всегда была и остается своего рода экраном, на котором проецируются образы реаль­ности, пропущенные через архетипы коллективного бессознатель­ного. Это необходимо людям для психической адаптации и со­хранения активности в неконтролируемых индивидом ситуациях при нестерпимом нарастании социального напряжения. Комму­никативное взаимодействие «герой—толпа» приобретает вид «газе­та—читатель» или «телевидение—зритель», но психическая основа процесса в принципе сохраняется. И поведение рассредоточенной, парцеллярной, как говорят социологи, аудитории современных средств массовой информации статистически исчислимо, прогно­зируемо, а в критические моменты аналогично феномену толпы. Не случайно хладнокровные политики так заботятся о том, чтобы максимально нагнетать пропаганду на пиках напряженности, когда люди готовы верить во что угодно. Характерно, что, подчеркивая роль пропаганды в период революционного подъема в России (февраль 1905), В.И. Ленин писал в статье «Новые задачи и но­вые силы»: «Новые ручьи ищут выхода немедленно и, не находя соц.-дем. русла, они будут устремляться в несоц.-демократи­ческое»²⁶.

В массовой коммуникации плещется коллективное бессозна­тельное. Хотя нельзя сказать: «Все — коллективное бессознатель­ное и ничего, кроме коллективного бессознательного». Но отсюда следует, что, включаясь в массовую коммуникацию как реципи­ент или как коммуникатор, человек устремляется в открытое