Материал: Пронина

конфигураций.

Стоит ли в таком случае считать, что коллективная душа — только фигуральное выражение? К.-Г. Юнг выводил архетипы коллективного бессознательного, опираясь на данные современ­ной биологии: теорию энграмм (мозговых следов), новейшие представления о роли рецессивных генов... Однако главный инте­рес здесь представляет не материальность процессов, а состыко-ванность, если не идентичность, механизмов коллективного и личного бессознательного, а также сознания личности. С этой точки зрения «сгущение» и «смещение» можно представить как своего рода технологические операции, в режиме которых сраба­тывает архетип, приводя разрозненные впечатления к универса­льному представлению. Но, в сущности, те же самые принципы переработки данных используются в психике, когда мыслитель­ный процесс переходит в светлое поле сознания. «Сгущение» и «смещение» обнаруживаются, к примеру, в основе важнейших приемов художественного творчества — метафоре и метонимии.

п См.: Jung K.-G. Ein moderner Mythus. Von Dingen die am Himmel gesehen werden. Z.-Stuttg., 1958.

50

Так, в метафоре соединяются сходные предметы, явления, дейст­вия, чувства, чтобы создать единое представление, обладающее новым и целостным смыслом. («В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть». С. Есенин.) В метони­мии подчеркивается характерная деталь предмета, явления, собы­тия или сопутствующая подробность, благодаря чему раскрыва­ются особые оттенки чувства. («Взошли на крыльцо папироса "Дукат" и рядом с ней — козырек». В. Инбер.) Следы «сгущения» и «смещения» сохраняются и в «доказательстве по аналогии» и даже в «математической индукции». И потому особое значение приобретает вопрос, была ли имитативная магия, как посчитал Д. Фрэзер, «ошибочным ассоциированием идей по сходству», а кон­тагиозная магия — «ошибочным ассоциированием идей по смеж­ности», или дело было в чем-то ином. Здесь придется возвратить­ся к тому высказыванию Тайлора, в котором великий этнограф ясроме аниматизма выделял в мифологическом развитии еще и «тиранию слова над человеческим умом». Язык действительно об­ладает силой внушения и особенно самовнушения. Вопрос в том, каким образом «переживание всеобщего сопричастия» могло за­вершаться выраженными в слове, в сущности, однозначными вы­водами, рекомендациями, прогнозами?

.. Магическое мышление как «ассоциирование идей» и по сход­ству и по смежности может породить столь длинные цепочки ме­тафорических и метонимических переносов значений, что собст­венное содержание итоговых представлений утратит очевидную связь с предшествовавшими переходами и обретет совершенно самостоятельное значение, превратится в самодостаточный сим­вол. Почему, например, одним из символов Иисуса Христа явля­ется рыба? Почему, кроме того, рыба в разных культурах является символом богатства, плодородия? (У некоторых народов в соот­ветствии с принципом магической передачи свойств куски рыбы весной разбрасывают по полям для повышения урожайности.) Почему, наконец, считалось, что мир стоит на трех китах? Ответ, возможно, кроется в том, что в северных широтах рыба была основным предметом питания, а значит, источником жизни в те древние времена, когда и земледелие, и скотоводство еще не воз-,$икли, а рыбная ловля при большом количестве чистых рек была безопаснее, обильнее и проще, чем охота. Именно благодаря от-Йршению к чему-либо как жизнеобеспечивающему фактору сое­динились в едином ряду символотворчества рыба, обильность, Плодородие, деторождение (в сказках после съедения волшебной Рыбы рождается чудо-ребенок) и, наконец, Бог как источник : *изни. Некоторые промежуточные переходы значений могли Ьзаимоисключать друг друга (языческие приметы — христианские

(V 51

представления), и тогда, надо полагать, какие-то этапы символот-ворчества вытеснялись из светлого поля сознания, как бы забы­вались, но продолжали энергетически подпитывать те образы, ко­торые вздымались над порогом осознания, и универсальный творческий механизм «Ага-переживания» подсказывал словесную формулу заклинания типа: «По щучьему велению, по моему хоте­нию...» Слово изначально обретало статус сакральной инстанции и действовало как команда, на которую нужно было реагировать незамедлительно. Это в целом соответствует принципу «обратной связи», которая может быть, как описывал «отец кибернетики» Норберт Винер (1894—1964), либо положительной (подкрепляю­щей успех), либо отрицательной (указывающей на ошибку), но всегда повышает эффективность сопротивления неблагоприятной среде. Однако базирующаяся на «сгущениях» и «смещениях» мысль с неизбеженостью должна была выражаться или, сказать точнее, используя меткое выражение Л.С. Выготского, должна была совершаться в непрямой, иносказательной, аллегорической форме. В древних заклинаниях не всегда прослеживается даже связь слов: «...встать по утру до зари, взять рогатину, которая в звере бывала, да которой скот на лето пущать, кругом трижды очерти, а сам на вонную сторону двора ходи, а говори: "Пусть тын железный круг моего скота колко в отпуске!"»¹² Но даже когда предписание становилось формально однозначным обоб­щением, как закон, типа: «Не вари козленка в молоке матери его»¹³, — смысл его оставался мистически непроницаем и навсег­да сохранял способность волновать воображение, как волнует во­ображение цитируемая заповедь, хотя позднейшие попытки ра­ционально объяснить ее составили уже целую парабогословскую литературу.

Четыре обязательных момента свойственны такому «тирани­ческому» речению, которое культуролог-структуралист К. Ле-ви-Строс (р. 1908) описал как конститутивную (смыслообразую-щую) единицу первобытного мышления и которое обозначил тер­мином «мифема»¹⁴.

Во-первых, мифемой предрекалось в полном смысле абсо­лютное, тотальное и вместе с тем конкретное возмездие. Только в случае соблюдения предписаний индивид сохранял право на пре­бывание в общине. А в случае нарушения и того более — под уг­розой оказывалась целиком вся община, потому что проступок

'2 Рукопись начала XVII в. Цит. по: Елеонская Е.Н. Сельскохозяйственная ма­гия. М„ 1938. С. 4. и Биб. Исх. 23.19. ¹⁴ Леви-Строс К. Структура мифов // Вопросы философии. 1970. Ns 7.

52

индивида как трагическая вина переходил на семью, род, племя... (Типологические символы — «Троянская война», «Изгнание из Рая».) На более ранних этапах развития цивилизации это было то, что называется «табу», то есть сакральное обозначение че­го-то, с одной стороны, «святого, священного, главного, наиваж­нейшего», с другой — «жуткого, опасного, запретного и даже не­чистого»... «Наше словосочетание "священный трепет", — под­черкивал 3. Фрейд, — совпадает со смыслом табу»¹⁵. Было бы не­верно видеть в табу только «темноту масс и своекорыстие жре­цов». Разрабатывая теорию социальной антропологии, А.Р. Радк-лифф-Браун (1884—1955) убедительно показал, как даже чисто иррациональные и внешне абсурдные табу практически работают на выживание общины. В позднематриархальном племени, к примеру, строжайше табуировалось общение главенствующих Женщин с мужьями своих дочерей. Теще и зятю нельзя было встречаться, разговаривать и даже видеть друг друга. Можно со смехом припомнить массу фольклорных и литературных (М. Светлов, М. Зощенко) острот про столь одиозных родствен­ничков, но исторически в этом абсурдном табу заключалась глав­ная социальная гарантия становления нового типа семьи. Так возникает вопрос об органичной связи табу с истоками морали и древнейшими кодексами законов, наконец, с базовыми психиче­скими механизмами, определяющими «силу слова». Получается, что явное или скрытое табуирование есть необходимый момент мифемы.

;>/Во-вторых, поступательное развитие мысли в мифеме деталь­но не отслеживалось. Обоснования и доказательства опускались, словно это была коллективная внутренняя речь. Мысль как бы у Выныривала из непроглядной бессмысленности, чтобы затем сно­ва нырнуть и снова всплыть в новом четком утверждении, и сно­ва нырнуть, чтобы снова всплыть. Каждый нырок знаменовал : Особого типа логический вывод, которым все в том же режиме . сгущения/смещения утверждалась причинно-следственная связь !;Между предметами и явлениями. Это так называемая тгрансдукция '.; Иви традукция (от лат. transductio, traductio — перемещение), ког-, Д& «какое-либо определение приписывается предмету в силу того, ЧТО это же самое определение принадлежит другому предмету»¹⁶. Так сложилось, что термин «трансдукция» применяют психологи ;.(В, Штерн, Ж. Пиаже) для обозначения операции переноса 5, В обыденном мышлении, а термин «традукция» — философы и ^Логики (Л.В. Рутковский) применительно к формально-логиче-

¹⁵ См.: Фрейд 3. Тотем и табу. М., 1997.

¹⁶ Рутковский Л. Основные типы умозаключений. СПб., 1888. С. 13.

53

скому мышлению. И в том и в другом случае имеется в виду, что перенос свойств осуществляется на основе предполагаемого тожде­ства или сходства предметов и не является основанием для выведе­ния какого-либо общего закона (как в дедукции или индукции).

Трансдуктивный вывод не обладает свойством всеобщности и необходимости, он всегда относится к определенному предмету или явлению. Тем не менее при соблюдении некоторых условий это вполне правомерная логическая операция «от частного к ча­стному» или «от общего к общему». Русский логик Л. Рутковский (1859—1920) относил к числу традуктивных умозаключений, на­пример, математический вывод, согласно которому две величи­ны, равные порознь третьей, равны между собой. Можно было бы сказать, что правомерная трансдукция, выполненная при соблюдении всех логических условий, и есть традукция. Имея в виду прежде всего обыденное мышление, мы в дальнейшем ис­пользуем термин «трансдукция».

В трансдуктивном умозаключении вывод может идти от еди­ничного к единичному на основе субъективно переживаемого сходства и связи, и тогда два случайных события предстают как причина и следствие, а по одному факту судят обо всех последу­ющих. Это как пресловутый «метод тыка» при обращении с неиз­вестными приборами: либо — пан, либо... на твоем опыте научат­ся другие. Главное, что и то и другое будет самоочевидно. От ро­ковой, может быть, ошибки ограждает только коллективное бес­сознательное, которое срабатывает через интуицию или инстинкт самосохранения. Но если речь идет о привычных делах в повто­ряющихся обстоятельствах, трансдукция помогает для всего «най­ти» причину и людям кажется, что в мире нет ничего случайного. Это еще сгущение/смещение, но уже логика. Выдающийся советский фольклорист Е.М. Мелетинский называл это «естественной формой мышления» и «логическим мышлением на чувственном уровне»¹⁷. Но подчеркивая, что «логика мифического мышления кажется нам столь же взыскательной, как и логика, на которой основывается по­зитивное мышление, и в сущности мало от нее отличается», сам К. Леви-Строс приводит в доказательство цепочку метафор: «Уже давно технологи заметили, что топор из железа лучше топора из кам­ня, но не потому что один "сделан лучше", чем другой. Оба сделаны хорошо, но железо — не камень»¹⁸. Получается, что сведение к самоочевидности, провоцирующее трансдуктивное «Ага-пережива-ние», — тоже необходимый момент мифемы.

¹⁷ Мелетинский Е. Клод Леви-Строс и структурная типология мифа // Вопро­сы философии. 1970. № 7.

¹⁸ Леви-Строс К. Указ. соч.

54

-I В-третьих, то, что мифема предписывала делать, всегда было элементарно: «не варить», «не видеть», «явиться» и т.п. Элемен­тарно — не значит легко. Чтобы выполнить предписание, могло потребоваться подлинное мужество, настоящее самоотречение, фактически самопожертвование... Но что именно надо сделать и даже как — предельно ясно, просто, физически исполнимо и, что особенно важно, наблюдаемо: видно со стороны и, значит, под­контрольно для общины. Невозможно безнаказанно отказаться или уклониться от предписанного готового решения. Подобный «выбор без выбора» доныне сохраняется в армии: «Приказ дол­жен быть выполнен точно, в срок и с полным напряжением сил»¹⁹. Получается, что магическое мышление в принципе не только авторитарно, но и публично. Мысль могла «прийти» по-разному: как голос свыше в «двухпалатном сознании», как подсказка бессознательного через сновидение, как повеление вождя, даже как собственное умозаключение. Но в любом случае она сразу же «высказывалась» поведением на глазах у всех и вме­сте со всеми. Сращение мышления и поведения, обряда и реаль­ности в публичном действии — третий необходимый момент ма­гической коммуникации.

Четвертый необходимый момент — мистическая непроницае­мость смысла мифемы. Запрет или клятва сами по себе подава­лись как своего рода первопричина или, точнее, предпричина ве­щей и событий. Будто все вокруг (как и сам мир в целом) срабо­тано по обету. Но в таком случае и собственная активность инди­вида может показаться самодостаточной, так сказать, причинооб-разующей силой. И тогда личность становится духовно равнове­ликой общине. Может быть, табу вообще следует рассматривать как импульс психической деятельности, запускающий механизм развития личности и тем самым полагающий начало цивилиза­ции... Подтверждение такому выводу приходит с неожиданной стороны — от возрастной психологии, изучающей динамику ста­новления психики индивида.

Труды психологов-педагогов Г.С. Холла (1844—1924), П.П. Блонского (1884-1941), Л.С. Выготского (1896-1934), Ж. Пиаже (1896—1980), Э. Эриксона (1902—1994) описывают раз­витие ребенка как стадиальный процесс формирования интеллек­та. Причем каждая стадия внутренне неизменна, функционально незаменима и жизненно необходима. А все вместе они настолько соотносимы с историческими уровнями феноменологических свойств человека, словно каждый ребенок в своем индивидуаль­ном развитии кратко повторяет главные этапы развития челове-