Материал: Пронина

Иное дело философы. Им было от чего прийти в замешатель­ство. Новые феномены и концепции непрерывно трансформиро­вались, оборачивались и выворачивались, являя полную несовме­стимость с неколебимыми устоями традиционных теорий. «Прин­цип дополнительности» гениального Нильса Бора другой гений квантовой физики Вернер Гейзенберг (1901—1976) представил как «принцип неопределенности», согласно которому дополни­тельные свойства микрочастицы (координата и импульс, время и энергия) не обладают устойчивым значением, как бы размывают определенность друг друга. И чем определеннее значение коор­динаты микрочастицы, тем более неопределенным является импульс в направлении этой координаты и наоборот. Дополни­тельные свойства, таким образом, выступают как чуть ли не взаи-мопоглощающие, превращая микрообъект в соотношение неоп­ределенностей, которые невозможно измерить одновременно. Неточность неизбежна и безусловна. Хотя соотношение неопре­деленностей как феномен было определено с математической точностью. Согласно знаменитой формуле В. Гейзенберга (1927), оно неизменно. Это константа, та самая точно исчисленная «по­стоянная Планка», которая фиксирует «квант действия», с кото­рой началась квантовая теория и математический значок которой h стал философическим символом. Постоянная Планка представ­ляет собой один из основных масштабов природы, разграничива-

⁷ См., напр.: Frank F. Modern science and its philosophy. Camb., 1961.

⁸ Бор Н. Квантовая физика и философия // Успехи физических наук. 1959. Т. 67. Вып. 1. С.42.

229

ющий явления, которые можно описывать по законам классиче­ской физики (в этих случаях как бы считается h = 0), от явлений, для правильного истолкования которых необходима квантовая теория. Неопределенность тем самым признается как фундамен­тальное свойство познаваемого объекта, которое связано не с погрешностью вычислений, а с онтологическим статусом самого явления.

Но человеческая психика менее всего приспособлена к ощу­щению неопределенности. Именно неопределенность является одним из самых мощных стрессогенных факторов. Избегание не­определенности и противоречия лежит в основе логического мышления и является его основной функцией. Есть основания считать, что понятие случая и случайности вообще чуждо ес­тественному, «природному» мышлению и является вторичным, «окультуренным» представлением. Магическая парадигма мышле­ния не допускает случайности: все без исключения имеет причи­ну, является продуктом Божественного или человеческого хоте­ния и волеизъявления. В рационалистической парадигме случай­ность тоже исключена, поскольку все связано в единую причинно-следственную цепь объективными, всеобщими и необ­ходимыми законами мироздания. Для прагматического мышле­ния, которое вроде бы отказывалось отвечать на вопрос о тайнах мироздания и причинах явлений, критерием истины был тем не менее объективный успех как следствие целесообразной деятель­ности, а не случая. В гедонистической парадигме сама психика человека жестко и однозначно детерминирована биологическими законами, и потому ничто в жизни не происходит случайно. Лишь экзистенциализм приблизился к понятию свободы, не осознавая, впрочем, в полной мере роль случайности в произво­льном импульсе личности.

В гуманистической парадигме свобода — это стремление к реализации экзистенции, которая предстает как духовное измере­ние бытия: нравственное переживание, совесть, категорический императив, инстинктоидная потребность в трансцендировании. В принципе, это отчаянная попытка «гуманизировать» природу че­ловека, приписав ей иррациональные духовные потребности, как первобытный человек приписывал природе одушевленность и це­ленаправленность. Фигурально говоря, свойственный человеку антропоморфизм по отношению к природе сменился в конце концов чем-то вроде самоантропоморфизма. Однако решитель­ный шаг вперед был сделан: экзистенциальный выбор — понятие двойственное, в нем неразрывны свобода и необходимость, про­извольность и ответственность, правильность и неправильность,

230

1 «индетерминизм и детерминизм. Это уже не предопределенность закона, хотя еще и не воля случая. А для новейшей парадигмы мышления и современной метафизики свобода — это реализация ^неопределенности, то есть абсолютная беспричинность и абсо-! дютная потенциальность. При таком подходе нет необходимости Предполагать существование духовных потребностей для обосно-! вания непрактичных, нерациональных, противоречащих биологи­ческим инстинктам и прагматическим интересам или даже само­разрушительных поступков человека. Не похож ли человек в этом {отношении на квант? Способность к непредсказуемым действиям — 'элементарное свойство бытия. Это даже не отличительное, ви-доспецифическое качество Homo sapiens. И потому естественно, что большие группы вследствие системных процессов ведут себя вполне предсказуемо, так сказать, по закону больших чисел. Эта удобная и очевидная предсказуемость на уровне общины (сосло­вия, класса, массы...) в политике постоянно используется с тем большим эффектом, чем жестче (в обряде, сословном праве, j партийном энтузиазме, диктаторском режиме...) отбрасывается . (уничтожается, не допускается, пресекается) свобода индивида, подобно тому, как детерминанты классической физики представ-\ ляются неколебимыми, если отбросить постоянную Планка, счи­тая h = 0. Развертывание аналогии следует продолжить, чтобы проследить процесс до того момента, когда абсолютная свобода личности все-таки прорывается через любые законы больших

чисел.

Согласно основным положениям синергетики различные со­стояния динамической системы выступают как более или менее устойчивые. Периоды устойчивости сменяются периодами не­устойчивости. Но рано или поздно система окончательно теряет устойчивость, потому что случайные колебания (флуктуации) вы­водят ее из равновесия. Шумы начинают преобладать ьад инфор­мацией, делая ее неразличимой. Это одно из необходимых усло­вий перехода системы в новое состояние, которое может стать устойчивым, хотя и по-новому. Это так называемый фазовый пе­реход. И если в период относительного покоя система характери­зуется огромным количеством параметров (чем сложнее система, тем их больше), то непосредственно перед фазовым переходом система упрощается, восходя от бесчисленных хаотических пара­метров к немногим параметрам порядка. В этот момент происхо­дит чуть ли не мистическая вещь: система создает новый образ самое себя, самоорганизуются какие-то новые механизмы функ­ционирования и прогнозирования. Подчинение большого числа хаотических параметров малому количеству параметров порядка

231

по-английски обозначается как slaving principle, буквально «прин­цип порабощения*. По-русски это обозначается помягче — «принцип подчинения». Получается, что необходимость исполь­зования критических объемов информации и согласования ог­ромного количества взаимодополнительных процессов порождает специфические механизмы саморегуляции, благодаря чему спон­танно разворачивается качественное преобразование, сжатие ин­формации.

Если говорить о социальной саморегуляции, то информация, во-первых, сжимается до симультанного образа, во-вторых, поля­ризуется до однозначной оценки, в-третьих, структурируется до жесткости алгоритма, в-четвертых, возводится в непреложную (объективную) закономерность. Простая совокупность информа­ции обо всех параметрах системы отличается от информации вто­рого порядка, как, фигурально говоря, статистическая сводка Генштаба о ходе военных действий от песни «Вставай, страна огромная» или иероглифа «Яшма вдребезги». Развертывание ана­логии привело, таким образом, к обратной метафоре, и оказа­лось, что синергетическая информация второго порядка удиви­тельным образом повторяет свойства «мифемы»: ее симультанную тотальность, категоричность, суггестивность, непреложность и даже мистическую непроницаемость. По-видимому, по мере того как сознание и рационалистическое мышление берут часть регу­лятивных функций на себя, иррациональная власть «мифемы» микшируется, уступая место «идеологеме», затем «конструкту», которые опираются на мощь поднимающегося разума. Затем вследствие массовизации процесса, при резком росте параметров неустойчивости системы самую активную роль начинает играть «инстигат», но это только увеличивает амплитуду флуктуации, и к моменту наступления очередного хаоса и смуты сознания «мифема» благодаря симультанности, непосредственной сугге­стивности и мистической непроницаемости может снова стать основным регулятором поведения.

Похоже, симультанный образ, фиксируемый как визуальное представление, действительно наиболее удобный вариант упоря­дочения информации, которую нужно запомнить или исполь­зовать для управления сложным объектом. Так, для летчиков суперсовременных самолетов инженерные психологи предложи­ли вместо сложной панели с многочисленными приборами ис­пользовать объемную модель-аквариум, наглядно представляю­щую положение самолета в пространстве. Та же идея достаточ­но успешно реализуется теперь в компьютерных трехмерных программах. Приемы визуализации значительно облегчают за­поминание ряда несвязанных между собой слов. Если удается

232

объединить их в одной картинке, пусть даже нелепой, веро­ятность последующего воспроизведения многократно возраста­ет. Человек получает возможность с одного предъявления за­помнить до 20 слов! При воспроизведении он просто «разгля­дывает» визуальный образ, словно разматывает клубок. Как, например, запомнить слова: собака, шляпа, велосипед, полицей­ский, забор, сигара? Испытуемому предлагается вообразить такую картину: «полицейский с сигарой в зубах останавливает у забора собаку (разумеется, в шляпе), едущую на велосипеде»⁹. В прин­ципе, это простейший пример создания и использования для психической саморегуляции так называемых виртуальных объ­ектов.

Но что значит «виртуальный»? Чем больше появляется фило­софических толкований и теоретических проработок этого волну­ющего понятия, тем труднее его применять в прикладных иссле­дованиях. И потому есть резон возвратиться к исходному, пре­дельно прагматичному, можно сказать, деловому определению, которое дает, например, словарь с выразительным в своей непри­тязательности названием «Business Speak»: «Virtual — being in es­sence or effect, not in name or fact» (виртуальный — активный в осмыслении или в действии, но не представленный в принятых определениях или в реальности)¹⁰. Характерно, что в устном сло­воупотреблении «virtual» значит — «эффективный»¹¹. Виртуаль­ные объекты обеспечивают действительность и мощь мышления, их эффективность обнаруживается в поведении, они проявляются в дальнейших явлениях и событиях, но не существуют de jure и de facto. Можно предположить, что подобные виртуальные объек­ты как раз и представляют собой устойчивые алгоритмы синерге-тической самоорганизации. Они являются эффектами самоорга­низации и сами становятся причиной дальнейших изменений функционирования системы. Но что такое тогда «категорический императив», «табу», «опыт», «принцип удовольствия»? Фрейд утверждал, что многие представления человека, особенно в сфере нравственности, суть «рационализация» (самооправдание) ин­стинктивных желаний. Для него и религиозные верования не бо­лее чем «продукт психического метаболизма». Он полагал, что эти производные психики мешают человеку познать мир и реа­лизовать свои желания. А Джон Дьюи истолковывал опыт как средство для отсроченной, но более правильной реакции чело­веческого организма. Позиции диаметрально противоположные.

9 См.: Клацки Р. Память человека. Структура и процессы. М.,1978.

1° Business Speak. Oxford; Moscow, 1994.

ii Англо-русский словарь / Сост. В.К. Мюллер. М., 1965.

233

И современные ученые, фиксируя символы на входе и выходе мышления, прослеживают кропотливую и хаотичную работу мыс­ли, аналогичную законам термодинамики и неравновесных про­цессов. Теперь наука должна быть готова рассмотреть духовную (коллективную) и психическую (индивидуальную) активность как форму самоорганизации целостной и необыкновенно сложной системы в свете принципа дополнительности/неопределенности. Все более ясно, что управление (точнее, саморегуляция) по­средством эмоций, убеждений, рефлексии — единственно воз­можный способ синергетической деятельности сверхсложных си­стем типа «человек и социум». Мир виртуальных объектов рас­крывается как важнейший управляющий фактор, необходимый атрибут и условие существования системы. В этом смысле вирту­альный мир столь же действителен, как виртуальные частицы микромира, которые не регистрируются, не оставляют следов, но участвуют во взаимодействии элементарных частиц, изменяя их состояние. В самом деле, можно ли зарегистрировать идеал, архе­тип, идею-фикс, стереотип как реальные объекты? Но они за­ставляют индивидуумов жертвовать жизнью, а огромные массы людей действовать заедино, часто не сознавая ни направления, ни конечной цели, ни самого движения. Более того, ничто другое не могло бы обеспечить функцию синхронизации и интеграции всех индивидуальных воль, желаний и потребностей. Ни лидер, ни герой, ни гений не могут соответствовать такой миссии. Имидж любого деятеля сам является частью виртуального мира и действует до тех пор, пока соответствует назревшей тенденции, а затем харизматическая притягательность может внезапно испари­ться. Героическая личность вдруг превращается в пародию, всеми презираемого монстра, в адрес которого с тем же жаром, что не­когда клики восхищения, несутся проклятия, совсем как в сказ­ке, где несметные сокровища в мгновение ока обращаются в золу, лед и грязь.

В обратном свете представлений синергетики получает до­полнительное объяснение функционирование описанных выше социальных резонаторов, благодаря которым обретают действи­тельность и мощь «мифемы», «идеологемы», «конструкты» и «ин-стигаты», обращающиеся в массовой коммуникации. И «массо­вую обрядность», и «идейное учение», и «общественное мнение», и «шоу-бизнес» можно четко регистрировать, научно анализиро­вать, уверенно прогнозировать, надежно программировать, ко­нечно, с той или иной степенью вероятности. Здесь царствуют стохастические закономерности, и общая тенденция всегда не бо­лее чем вектор сложения множества разнонаправленных воль и действий, подобно тому, как фиксируемая физическим прибором